***

Винсент отбросил в сторону последний ком мокрой земли. В раскопанной им яме лежал старый гроб. Доски почернели и местами обвалились, но форма и размер не оставляли сомнений.

Одежда Чейза промокла насквозь, волосы липли к лицу, а мышцы болели. Несколько секунд он смотрел на сгнивший деревянный ящик и, собравшись с духом, прыгнул в яму. “Давай же”, приказал он себе, “что ты, покойников не видел, в самом-то деле?” Выдохнув, он ударил по крышке лопатой. Раздался треск и две доски провалились внутрь. Просунув острие лопаты в щель, Винсент дёрнул крышку и отбросил её в сторону. В ноздри тотчас ударил запах пыли и тлена. Он взял стоящую у края ямы лампу и посветил внутрь. В гробу лежал человеческий скелет. Одежда не сохранилась, от неё остались лишь истлевшие лохмотья серо-бурого цвета; в отличие от волос — иссиня-чёрные, почти не тронутые временем, они лежали на плечах и груди покойной. На пожелтевших костях кое-где ещё оставалась сморщенная и посеревшая кожа с чёрными прожилками. Пустые глазницы черепа смотрели на Винсента. Очевидно, Люсиль, и впрямь умерла совсем юной — прекрасно сохранившиеся зубы были белыми и ровными.

Он выглянул из ямы и снова огляделся. Ощущение присутствия не покидало Чейза с того момента, как он вышел на поляну. И вот ему снова почудилось, что среди деревьев мелькнула чья-то тень.

Липкое ощущение завладевало им всё больше. Чейз выдохнул и, переборов брезгливость осторожно приподнял скелет. Однако, при попытке вытащить его из гроба, старые кости рассыпались. Голова упала на землю, а руки и рёбра обратно в ящик.

— Твою мать!.. — выругался Винсент и принялся собирать развалившиеся останки в мешок.

Завязав его узлом, он с третьей попытки выбрался из ямы — размокшая земля проваливалась под тяжестью тела.

Путь до машины занял у него больше времени. Несколько раз он спотыкался, разбил лампу, и едва не заблудился в кромешной темноте. “Хорошо, что фары не выключил”, подумал Винсент, завидев среди деревьев жёлтые огни.

Он бросил мешок на заднее сиденье и сел за руль. Повернул ключ, включил зажигание. Мотор гневно заурчал и затих. “Только этого не хватало”. Оскалившись, Винсент, снова попробовал завести машину, и на второй раз ему это удалось. Он дал задний ход и выехал на размокшую дорогу. Разбрызгивая воду из луж, машина понеслась вперёд.

“Не сложнее ночного марш-броска в лагерь бошей”, подумал он с нервной усмешкой. Теперь осталось лишь добраться до Райдхайма и покончить с этим дерьмом.

По дороге Винсент то и дело невольно бросал взгляд в зеркало заднего вида. Мешок лежал на сиденье, перекатываясь с одного края на другой, когда на пути попадалась кочка. До поворота на аллею, ведущей к особняку, оставалось совсем немного. Он в очередной раз посмотрел назад. “Идиот. Это кости. Чёртовы, мать их, гнилые кости. Следил бы лучше за дорогой”. Винсент повернулся вперёд.

— Что за?!..

Посреди дороги стояла женщина. Он успел разглядеть лишь платье и грязные спутанные волосы, закрывавшие лицо.

Винсент ударил по тормозам, одновременно уходя в сторону. Машину занесло, и он потерял управление. Автомобиль слетел с дороги и рухнул в кювет, ломая буйно разросшиеся кусты. Прежде, чем Винсент успел что-либо предпринять, машина влетела в дерево, и мир провалился в темноту.

***

В это же время Анна, сидя в гостиной, читала дневник Сары. Первую половину тетради она пролистала — записи о медовом месяце во французских Альпах, может, и представляли определенный интерес, но в данный момент волновали её в последнюю очередь.

“14 августа 1859 года.

…Виктор говорит, что причина кроется в моём положении, и до недавнего времени я и сама, признаться, думала так же, но после того злополучного вечера взгляды мои пошатнулись. Я не понимаю, что происходит, но сердцем чувствую — будет лучше, если мы уедем из этого дома. Еще несколько месяцев назад я всей душой желала, чтобы наш ребенок родился здесь, в Райдхайме, но теперь страшусь этой мысли…”

“27 августа 1859 года.

…Я не знаю, как объяснить увиденное мною вчера, но то, что было в моей спальне — не человек. Не ЖИВОЙ человек. Быть может, это всё игра моего воображения? Быть может, я схожу с ума?.. Мне страшно. Страшно оставаться одной, страшно рассказать об этом Виктору. Я постоянно чувствую, что за мной наблюдают. Но кто?.. Или что?..”

Следующие несколько страниц были вырваны. У Анны вспотели ладони. Выходит, супруга Виктора испытывала то же, что испытывает сейчас она.

“12 сентября 1859 года.

…Поиски истины привели меня в городской архив. Благодаря связям Виктора с доступом не возникло особых проблем. Я наврала смотрителю, что собираю городские легенды и пишу историю Торнтона. Давеча милый старичок вручил мне несколько коробок — пришлось вызывать двоих слуг, чтобы доставили их в Райдхайм… Информации было немного, и если бы не мои СНЫ и ВИДЕНИЯ… Теперь всё сложилось для меня в ясную картину — ужасающую истину… Истину, которую не вообразишь даже в самом страшном кошмаре.”

“13 сентября 1859 года.

…Виктор был потрясён открывшейся правдой, но сказал, что уехать сейчас мы не можем, и ему надо, как минимум, привести в порядок дела. Я знаю, он не верит мне, и я не смею винить его. Виктор не видел того, что видела я…”

Анна закрыла глаза и перевела дух. Пальцы, дрожа, застыли над исписанным мелким почерком листом. Она чувствовала, что как никогда прежде близка к истине — истине, возможно, куда более мрачной, нежели может предположить. Анна перевернула страницу.

“29 октября 1859 года.

…Я не знаю, к кому попадёт эта тетрадь, и смею лишь надеяться, что тот, кто сейчас держит её в руках, сможет сделать то, что не удалось мне. Я чувствую, что время моё на исходе. Об одном лишь молю Бога — пусть он сохранит жизнь моему ребёнку, который совсем скоро должен появиться на свет. Сохрани его, Господи милосердный!..”

“30 октября 1859 года.

…Всё, что было известно ранее — иллюзия, пшик. Яркая обложка, скрывающая гнилое и зловонное содержимое. Всё, что было известно о семье Тремейн — всё построено на лжи и крови.

Луиза — добропорядочная жена и главная благодетельница округи в действительности являла собой натуру алчную и беспринципную. Душа её была уродлива настолько, насколько прекрасна была её внешность. Догадывался ли об этом Акерлей, когда вёл её под венец? Узнать это, увы, уже не дано — он унёс свою тайну в могилу.

… Люсиль же (мне стоило больших трудов узнать имя этой девушки) устроилась в Райдхайм горничной, и вскоре обратила на себя внимание хозяина. Акерлей всей душой полюбил эту чистую, бескорыстную девушку, столь не похожую на его жестокую и холодную супругу. Кроме того, Луиза, как я выяснила, была бесплодна.

…Мне трудно описывать, дальнейшие события, заново прокручивая в голове тот кровавый ужас, что последовал далее. Но я должна. Я верю, что эти строки ещё сыграют свою роль.

…Как нетрудно догадаться, настал час, когда Луиза узнала о связи Акерлея с прислугой. “СМЕШОН КРИЧАЩИЙ В ЯРОСТИ, НО СТРАШЕН МОЛЧАЩИЙ В ГНЕВЕ”. Ни словом, ни делом она не дала понять, что ей известно о романе Акерлея и горничной. Она ждала.

Луиза догадывалась, что близок час, когда муж потребует у неё развода, тем более, что Люсиль, по её сведениям ждала ребёнка.

…Все эти события происходили незадолго до отъезда Акерлея в Америку по делам службы. Командировка предстояла длительная, почти на год, и отменить её Акерлей не мог. Возможно, если бы Люсиль сразу сказала ему о своей беременности, всё сложилось бы иначе, но по каким-то причинам девушка оттягивала это признание, чем подписала себе смертный приговор.

…Итак, Акерлей уехал, но прежде уволил Люсиль и оставил ей сумму денег на первые несколько месяцев, обещав, что по прибытии в Штаты пришлёт ещё. И он действительно не собирался отказываться от своих слов — Люсиль стала смыслом его существования…

У Анны задрожали руки. Она уже смутно догадывалась о том, что было дальше, но разум отказывался верить в столь чудовищную правду.