Болетта тоже увидела Верину руку, голую руку, свесившуюся через бортик ванны, кисть, тонкие пальцы и тяжелое кольцо Рахили. – Я приведу домоуправа! Пусть взламывает дверь! – Болетта уже готова была ринуться в кухню, но Пра сумела остановить и удержать дочь. – Наверняка у педеля сейчас других дел по горло, – сказала она. – Но кто-то должен открыть дверь! – Ты что, хочешь, чтобы этот любопытный придурок увидел ее в таком виде? Голую! – Болетта зарыдала: – И что прикажешь мне делать? – Говори с ней. Говори со своей дочерью! – Болетта набрала воздуха и снова подошла к двери: – Вера? Ты скоро? – Но та не желала отвечать. Они ждали. Они различали лишь ленивый плеск переливающейся воды. Вдруг внимание Болетты привлекли ходики, утекающие из них секунды, ее как будто коснулись тени стрелок. – Вера, я опаздываю на работу! Мне надо привести себя в порядок! Открой, пока я не опоздала на службу. – Пра схватила ее за локоть. – На службу? В такой день? – Ты думаешь, в мирное время люди не перезваниваются? – По правде говоря, я считала, у них нет на это ни сил, ни времени. – Болетта отпихивает Пра в сторону. – Вера, милая, знаешь, что я придумала? У меня завтра выходной, давай сходим в парикмахерскую на Адамстюен? – Теперь Пра отодвигает дочь: – Парикмахерша с Адамстюен! Фи и фу! – Цыц! – Ты думаешь, парикмахерше нечем заняться, кроме как обслуживать клиентов? Ошибаешься! – Это просто предложение! – Предложение? Да ты ни о чем другом вчера вообще не говорила! – Не выдумывай. – Да, ты сказала, что у меня прическа как у бродяжки. Я этого не забуду. – Я сказала, что ты старая ведьма, вот и все.

Тут Вера снова захныкала за дверью, тихо, бессильно, едва слышно. Болетта вздрогнула, дернулась, прижалась к матери. – Я так боюсь, – прошептала она. – Только б она с собой ничего не сделала. – Сделала с собой? Что ты несешь? – Ой, я уже не знаю. – Еще немного, и мы тут все начнем заговариваться. – Пра повернулась к двери и решительно постучала, три раза. – Вера, это я. Выходи немедленно, я больше не могу терпеть! – Но Вера не открывала и не отвечала. Только бубнила без остановки. Пра еще трижды стукнула в дверь, не жалея сил. – Послушай, ты ж не хочешь, чтоб твоя несчастная бабка ходила в туалет в мойку на кухне, а?! – Две женщины замерли, щека к щеке, слыша дыхание рядом и ловя каждый звук из ванной, где вдруг все стихло. Вера не курлыкала, и даже вода не шумела. И вот тогда Пра взяла разбег. Особо разбежаться было негде, но она все же кинулась на дверь, выставив вперед плечо. Тщетно, и Пра принялась биться в дверь раз за разом, она выгнула спину, подняла плечи, втянула голову и стала похожа на быка, быка, разъяренного исступленной силой горя, и этот бык налетел на дверь и вышиб ее с треском; Пра едва не грохнулась об пол, но Болетта успела подхватить ее, и они замерли на пороге в ужасе от того, что открылось взору, но успокоенные, у них отлегло от сердца, хоть и тряслись поджилки, потому что Вера была жива.

Она сидела в ванне, свесив одну руку за изогнутый бортик, а в воде черного цвета плавала щетка, жесткая кухонная половая щетка, и Вера не заметила их, а может, не пожелала увидеть, она уставилась в никуда, как накануне на чердаке, и глядела в него безотрывно глазами, слишком большими для лица, ясными и почти черными, кожа на шее, груди, плечах и лице была содрана полосами, точно она пыталась смыть ее с себя, соскрести и выкинуть. Худенькое тело била дрожь.

Болетта опустилась на колени перед ванной: – Вера, дочка, милая моя, что ж ты натворила?! – Серая, остывшая вода мало-помалу переливается через край. Вера молчит. – Все уже прошло. Все позади. Чего теперь бояться. – Старуха села на бак с грязным бельем, в углу, она трет плечо и вздыхает. Болетта опасливо проводит ладонью по руке дочери. – И Рахиль скоро вернется. Ты же не хочешь оказаться тогда больной? А если так лежать, схватишь воспаление легких. – Пра вздыхает громче прежнего. – Да вытащи лучше пробку. Наговорились уже. – Вера притянула руку к себе. Болетта хотела было удержать ее, но тоненькая мокрая ручка просто ускользнула сквозь ее пальцы. – Ну скажи что-нибудь! – кричит Болетта. – Скажи мне хоть слово!

Но Вера нема, единственное, что она может, – гундосить. Губы синие, дрожат, она курлычет. Пра вскочила, сцепила руки над головой в замок, как в кулак. – Ради всего святого, вытащи уже эту проклятую пробку! Или мне вытащить? – Болетта сует руку в воду. И тут Вера бьет ее. Она ударяет мать половой щеткой по лицу, и Болетта начинает орать, да так, что сама зажимает уши. Те из старожилов улиц Якоба Ола и Киркевейен, кто зажился настолько, что помнит описываемые дни, рассказывают, что никогда не забудут этого крика, о котором судачили долгие годы, от которого треснула штукатурка, закачались люстры и посыпалась побелка и из-за которого кое-кто решил, что война началась по новой. Дело было не в зверской силе удара, Болетта вопила от страха, от неоспоримости доказательства того, что все как один посходили с ума, что война лишила людей остатков разума, вот Вера и подняла руку на мать: как сидела в ванне с щеткой, так и звезданула ею матери в лицо.

Пра пришлось силой утихомиривать Болетту, и когда она наконец совладала с ней, когда обе, ловя ртом воздух, повалились на колени на холодный плиточный пол, Вера принялась скоблить себе затылок, она драла его жесткой, негнущейся щеткой, точно ровнехонько туда, в затылок, въелось пятно, которое она никак не может убрать. – Я не могу больше, – заплакала Болетта.

В этот момент в дверь позвонили. На миг, но всего лишь на миг, Вера перестала скоблить себя, возможно, она решила, что это Рахиль, мол, Рахиль вернулась и забежала позвать ее гулять, и она поверила, наверно, в это на миг между двумя секундами, но тут же с удвоенной силой принялась тереть себя дальше, наклонила голову, шейные позвонки обтянулись кожей, как тугая гирлянда раскаленных костяшек. – Кто там? – прошептала Болетта. Пра оперлась о бортик и поболтала в воде рукой, пять скрюченных, морщинистых пальцев осторожно потыркались в темной воде вокруг Вериного тела. Его бьет сильная дрожь. – Ну, ну, малышка. Ты уже чистая теперь, отмылась. – В дверь снова позвонили. Старуха вытащила руку из воды: – Нет, ну что за черт, а? Никакого покоя от них. Правда, Вера? – И Вера повернулась к ним, казалось, она готова сдаться, готова покориться Болетте и бабушке, только за немоту свою она цеплялась по-прежнему. Пра снова сунула руку в воду и вытащила пробку. – Ну вот, а теперь пойду спущу с лестницы этого типа.

Вода начала неспешно оголять Веру. Болетта положила ей на плечо руку, Вера приняла это безмятежно. Старуха ринулась на кухню и распахнула дверь. Естественно, Банг собственной персоной, кто ж еще, домоуправ, обладатель служебной квартирки в нижнем углу двора у помойки, защитник клумб, хранитель уличной сушилки для белья, гроза бродячих котов, поборник регламента и порядка. Сорока двух лет, холостой, бывший чемпион в тройном прыжке, не годный к строевой службе. Он стоял при полном параде: широкий пиджак черного костюма висел мешком на тощей фигуре, а на просвечивающих коленках слишком коротких брюк сверкал плевок. В петлице бант, накрученный из лент государственных цветов, такой огромный, что держится каким-то чудом. Лицо заливает пот, как будто он сбегал бегом на чердак и обратно, а потом обежал двор – или же захаркал слюной и лоб тоже. – Чем обязаны визиту педеля? – начала Пра. Рот Банга перекосило. – Что здесь происходит? – спросил он. За ним, на почтительном расстоянии, маячили соседки, образцово воспитанные дамы нашего подъезда. Они теснили друг дружку, чтобы рассмотреть получше: прабабушка Пра в одной ночной рубашке, на календаре девятое мая, времени уже восемь с четвертью, а здесь в исподнем, с покрывшим сутулые плечи колтуном седых волос стоит эта пришлая датчанка, которая изъясняется точно так, как выглядит, и которую им никогда не удавалось понять толком, хотя еще немного – и окажется, что она дольше всех них прожила в этом доме, в квартире углом на Гёрбитцгатен и Киркевейен, где до сего дня не водилось ни одного мужика. – Происходит? – переспросила Пра. – А что должно происходить? – Домоуправ Банг оперся о косяк: – Я слышал крик. Мы все слышали крик. – Соседи закивали и поднялись на ступеньку ближе: верно, они тоже слышали чудовищный крик. Пра улыбнулась: – А, это я обожглась о плиту. – Она собралась уже закрыть дверь, но нога домоуправа Банга оказалась чуть дальше порога. Он во все глаза смотрел на ее мокрую руку. – Вы уверены, что все в порядке? – Совершенно уверена, но большое спасибо за заботу. – Банг не собирался сдаваться так легко: – А как дела у Веры? Мальчишки говорили, ей нездоровится? – Что вы сказали? – Они сказали, что вы им сказали, что Вера нездорова. – Пра взглянула на его ногу, ботинок скособочен, шнурок продет не во все дырочки. – Если вы не уберете ногу и будете кричать, то станете следующим. – Банг молниеносно отпрянул назад, но глаз с нее не сводил: – Я хотел только спросить, фру. В эти дни столько всего происходит. – Я в курсе. Но с обысками вроде покончено?