Болетта отнесла дочь в спальню и положила на широкую кровать. Пра споро поставила на плиту самый большой котел с водой и побежала за ними. Вера лежала с закрытыми глазами и с окровавленным платьем в сведенных руках. Лицо перекосило хуже прежнего. Одну щеку залила синева. Болетта примостилась на краешке кровати, не зная, куда девать неприкаянные руки. – Я нашла ее в таком виде, – прошептала она. – Но она ничего не говорит. Ни словечка! – Она совсем ничего не сказала? – Только чтоб я не забыла выпустить голубя. – Какого голубя? – Там сидел на веревке. На сушилке. Что она имела в виду? – Чтобы ты выпустила его на волю. Голубя.

Пра устроилась с другой стороны кровати. Она бережно погладила Веру по лбу и выяснила, что он сухой и горячий. Потом положила два пальца на узкую, бледную цыплячью шейку и с трудом прощупала пульс, ровный и вялый. Изо рта Веры доносился прежний звук, глухая, темная песня, заставлявшая дрожать губы. Болетта не вытерпела. Заткнула уши. – Она вот так бормочет все время, как я ее нашла. – Она не бормочет. Она курлычет. Спаси, Господи. – Пра попробовала забрать у Веры платье, но не смогла. Пальцы побелели, три ногтя сломались. – Позвоним доктору? – шепнула Болетта. – Докторам сегодня не до нас. У нее месячные? – Столько крови не бывает! – Пра быстро взглянула на дочь: – Бывает! Чего-чего, а крови у нас хоть залейся.

Они услышали, что на кухне закипела вода, и пока Болетта ходила за котлом, Пра достала уксус, камфару, тряпки, йод и бинт. Женщины осторожно приподняли Веру, развязали на спине фартук и боязливо положили ее на место, стянули туфли и чулки, расстегнули кофту, но когда попробовали вынуть из рук платье, не смогли. Им пришлось силой расцеплять палец за пальцем, и все равно они не справились. Кончилось тем, что Пра принесла ножницы и разрезала одежду: от края юбки, через кровавое платье, до горловины и вдоль обеих рук. Изредка Вера открывала глаза, то ли силясь понять, где она находится, то ли любопытствуя, что они с ней делают. Она очухивалась на миг и тут же с прежним клекотом проваливалась в свой голубой помрак. Они откинули обрезки одежд и увидели, что белье тоже в крови. Убрали и его, Вера больше не сопротивлялась. Болетта зарыдала в голос над дочерью, как она лежала теперь, голая в огромной кровати, почти прозрачная в матовом свете люстры над ними, только тянула к чему-то руки, сжимая пальцы в кулаки, точно продолжая цепляться за синее платье, в котором ей так и не привелось пофасонить.

Потом они нежным мылом с пемзой, щеткой и губкой оттерли Веру, промокнули самым мягким полотенцем, перестелили постель, наложили на щеку масляный компресс, пристроили на груди смоченную уксусом тряпку и сделали из бинта прокладку, для верности трехслойную. Напоили теплым чайком и нарядили в китайскую ночную рубашку Пра. Вера больше не клекотала. Она тихо спала, и даже руки наконец разжались и спокойно лежали на шелке.

Тогда Пра принесла «Малагу» и два стакана. – Отпразднуем победу дома, – сказала она. – Тоже хорошо. – Они молча выпили у Вериного ложа. Они слышали праздничные крики со всех сторон, народ гулял от Майорстюен до Йёссенлёккен, от Тёртберга до стадиона «Бишлет», в парке Санктхансхауген и на горе Блосен. Время от времени пускались ракеты и бились окна. Но Вера оставалась в сонном забытьи.

Пра разлила по второй. Болетта залпом опрокинула стакан. – Как я могла отпустить ее одну на чердак? – промямлила она. – Что ты имеешь в виду? – Я должна была пойти с ней. – Пра подалась вперед, и седые космы упали ей на глаза. Она медленным движением откинула волосы назад. – Но больше там никого не было? С ней? – Болетта покачала головой: – С ней? Ты о чем? – Ты прекрасно понимаешь, о чем я. – Болетта чуть не сорвалась на крик, но сдержалась и тихо ответила: – Она была одна. – Но ведь кто-то мог побывать там до тебя. – Болетта зыркнула на мать и неожиданно заявила: – Завтра мы идем к парикмахерше. Все втроем! – Пра фыркнула: – За всех не решай! Вам хочется – вы идите. Я не пойду. – Болетта вздохнула: – У тебя волосы очень отросли. Конечно, если тебе нравится выглядеть как бродяжка, дело твое. – Старуха начала сердиться: – Я не собираюсь по случаю мира бриться, как пугало! – Уж не говоря о том, что у тебя волосы лезут, как у кошки в линьке! – Вера сама меня причешет. К возвращению короля.

В окно щелкнуло, у женщин снова перехватило сердце. Они были трусихи и паникерши. Кто-то с улицы кидал камни в их окно. Пра поставила стакан на тумбочку, подошла к окну и чуть приоткрыла его. Дворовые мальчишки. С цветами в петлицах и норвежскими флажками в руках. Ну прямо победители, победители и кавалеры. Вызывают Веру погулять. Но Пра уже подняла руку: тише, Вере нездоровится. К тому же вы целитесь не в то окно. Или вы меня приглашаете?

Мальчишки внизу захохотали и побежали под другие окна, к другим девчонкам. Кое-где между домов на той стороне улицы запалили костры и жгли на них светомаскировку, народ тащил затемняющие шторы отовсюду и кидал в огонь, черный дым вздымался к прохладным небесам, и столбы его торчали, как колья, а запах, смрад, сладковатая вонь мешались с тяжелым ароматом распускавшейся сирени. Асфальт сиял в вечернем солнце, как будто весь город был оттиснут в податливой меди. Вдоль по Киркевейен маршировал отряд юношей в спортивной форме и с ружьями на плече, они распевали песни. Откуда взялись все эти люди? Пра была удивлена. И подумала еще: война молчалива. А мир громогласен.

Она захлопнула окно и вернулась к кровати. – У меня это вторая мировая война. Дай бог, последняя, – вздохнула Пра и трижды постучала по деревянной балясине кровати. Болетта смочила тряпку у Веры на груди и осторожно подняла ночнушку посмотреть, не много ли крови натекло, но бинты были сухие и белые. – Что-то я не пойму, как она так умудрилась удариться, – прошептала Пра. – Упала, наверно, – быстро ответила Болетта. – Да, видно, ты права. Она так упала. – Болетта наклонилась пониже и просипела сдавленным голосом: – Ты думаешь, там был кто-то еще? – Пра долго втягивала в себя аромат из бутылки и глядела вдаль: – Да нет, кто там мог быть. Ты же говоришь, она лежала одна.

Так и разговаривали, тихо и встревоженно, по двадцатому разу перемалывая одно и то же, наша бабушка Болетта и прабабушка Пра, потягивая каждая свою «Малагу», и я убедил себя верить, что им никогда не удалось выветрить дух этого темного, сладкого крепленого вина, так что много лет спустя, когда я мучился кошмарами или притворялся больным и получал позволение поваляться в этой кровати, я всегда делал глубокий-преглубокий вдох, и у меня тут же шла кругом голова, воспоминание о «Малаге» проникало мне в кровь, и мне снились хмельные сны, я обожал эти фантазии, являвшиеся мне в малаговых сновидениях. Но пока что в кровати в шелку и уксусе лежала Вера, наша мать, а за окном гремел мир. Иногда я ловлю себя на мысли: а что было бы, расскажи она обо всем, что случилось на чердаке, об изнасиловании? Тогда наша история оказалась бы другой. Или вообще не стала бы нашей историей, а потекла по другим рельсам, о которых нам не суждено было бы узнать. Наша история началась с молчания Веры, как все истории должны начинаться с молчания.

Болетта смочила ей губы водой. – Вера, девочка, – прошептала она, – тебя кто-то обидел? – Но Вера не отвечает, она отворачивается, и Болетта переглядывается с Пра. – Я главное не пойму, почему столько крови. Она никогда так не течет. Тельце-то какое маленькое! – Пра сгорбилась, обхватив двумя руками стакан. – Когда я узнала, что Вильхельм отправляется в Гренландию, я истекала кровью двое суток. – Болетта вздохнула: – Мам, я знаю. – Но старуха вдруг улыбнулась, будто ей напомнили то, о чем она на миг забыла. – Но он пришел ко мне в ночь накануне отъезда и остановил кровь. Он был чудотворец, Болетта.

Вера неспешно повернулась во сне. Они сняли компресс со щеки и увидели, что отек почти спал. Лицо выправилось. Пра бережно расчесала ей волосы деревянным гребнем. – Ты права, – сказала Болетта. – Она просто не выдержала. Слишком много всего случилось. Вот она и сорвалась. – И малышка Рахиль, – прошептала Пра. – Вера так тоскует без нее. – Может, она еще вернется, – быстро откликнулась Болетта. – Не вернется. Не верь в это. И не говори так. Хватит нам кого-то ждать.