Жизнь на цепеллине переставала казаться барону такой уж скучной.

Нужно заказать Норе, раз уж она лишает его своего общества, некоторые книги. И с чего это он решил, что ему грозит скука? Нет уж, никакой скуки. В голову барону пришла мысль, он обдумал ее со всех сторон, пока Томас тщательно брил его и приводил в порядок роскошную гриву, расчесывая до глянцевого блеска и перевязывая «жемчужной лентой».

— Да, пожалуй, я поступлю именно так.

— Простите, милорд?

— Нет, Том, это я не тебе. Просто придумал кое-что, — на губах Александра расползалась озорная усмешка, которой верный слуга уже давненько не видел.

— Опять придумали? — заворчал он. — Хорошее хоть что-то?

— Думается мне, хорошее. Я бы сказал — достойное.

— Тогда ладно. Ну вот, вы теперь красавец…

Александр хмыкнул, скривил уголок рта.

— Скажешь тоже. Такой красавец, что любовница аж кривилась, словно лимон надкусывала, как думала, что я не вижу.

Он прикусил язык: не хотел же жаловаться, да еще и при Теренсе, который безмолвной тенью замер в углу у гардероба, держа наготове мундир.

— Дура она, милорд, вот и все. Теренс, давай мундир.

Юноша поднес расправленный мундир, позвякивающий золотыми бляхами орденов, помог облачиться и поправить манжеты сорочки, жилет и все прочее. Все-таки, умный мальчишка, все ловит на лету. Томас пропустил через петлю аксельбанта орденскую ленту, закрепил на боку.

— Едемте, милорд. Теренс, постарайся не заснуть до нашего возвращения, — Томас глянул на него. — Приготовь постель барону.

— Постель, да, сэр, я все сделаю. А ванну?

— Ванну я сделаю сам.

— Да, сэр. Поздний ужин?

— Оставят на кухне, разогреешь к нашему появлению, подашь в спальню милорда.

— Будет сделано, сэр.

Барон усмехался, поправляя перчатки и делая вид, что не слушает наставлений Томаса.

Наконец, они оба ушли, оставляя Терри в одиночестве. Юноша окинул комнату быстрым взглядом. Так, вроде бы все на своих местах, и чем ему заниматься несколько часов? Бездельничать не хотелось, но в доме было полно слуг, которые не стремились привлекать новичка к работе, это не «Каллахан», где лишние руки всегда найдут, чем занять. Можно пойти на кухню и там посидеть в углу. Пауль никогда его не прогонял.

Не прогнал и Клаус, зато нашел ему дело.

— Чисти овощи, мальчик. Да рукава закатай и нарукавники надень, дурашка. И передник. Вот так-то лучше. Да рассказывай, как там, в небеси?

— Много неба, очень синее все. Работы тоже много, но не жалуемся.

— Да уж. Не страшно?

Он засмеялся, качая головой.

— Там прекрасно.

— Любишь небо, чижик? — понимающе усмехнулся повар. — Это видно. Помню, милорд так же говорил, все носился с газетными аэропланчиками.

— А он всегда хотел стать пилотом?

— Заболел этим, когда старый барон, Царствие ему Небесное, в пять лет повез семью на Императорский авиационный полигон, на испытания какого-то нового по тем временам аэроплана. И все, пропал наш милорд. Грезил, как станет летать. Старый барон, помнится, сердился еще — сын-то с рождения в Морской корпус записан был.

Терри кивал, слушая повара, мелко крошил овощи.

— Ох, крику тогда было на весь дом. Оба-то, что старый барон, что юный, что порох были: искры хватит, чтоб вспыхнуло. Это когда баронету десять стукнуло и он сам, без дозволения батюшки, подал Императору прошение о переводе из Морского корпуса в Авиационный.

— Но он был счастлив?

— Еще бы. Император же одобрил. Знаешь, мальчик, как он учился? Огонь! Каждый месяц преподаватели слали грамоты. Старый барон и злился и гордился. Злился, что сын первым из Тарья променял море на небо, гордился успехами. А потом… потом случилось несчастье, осиротели и наша Старая Леди, и баронет. В четырнадцать титул принял, вот как, — повар вздохнул. — А через год грянула война.

— Я очень стараюсь быть хорошим камердинером, — сказал Терри, не зная, что еще говорить.

— Молодец. Старайся. Должно быть, там, — Клаус возвел глаза к потолку, — нашему милорду скучновато.

— Немного, — осторожно ответил Терри, памятуя, что сплетничать о хозяевах нужно очень бережно.

— Вряд ли милорд станет закатывать балы и приемы каждый месяц. Он и на земле-то старался не делать лишних трат. А тебе как? — Клаус подсунул ему под нос чашку с ароматным чаем и блюдце с марципановыми пирожными.

— Мне там очень нравится, — о себе Терри мог болтать свободно. — Там такой простор, там небо.

— И девицы симпатичные, — озорно подмигнул ему повар.

— Я не рассматривал, — смутился юноша.

— А ты порассматривай. Ты парнишка молодой, симпатичный, не все ж со своей рукой свадьбу играть?

— Мне нечего предложить пока невесте.

— А ты настроен сразу на помолвку? — Клаус поморгал непонимающе и захохотал. Отсмеявшись же, покачал головой: — Мальчик, с такими вещами не торопятся. Мы ж не аристократы.

— А что, просто… Просто в постель? — Терри смутился.

— Ну, да. Только не говори, что ты еще ни с кем… Что, правда?

— Правда… Я как-то и не думал, ну то есть, работа же.

Клаус только головой покачал: восемнадцать скоро парню, а он — колокольчик невинный, незабудка полевая.

— Работа никогда не кончается, разве что со смертью, да и не переработаешь ее всю. Что ж теперь, во всем себе отказывать и жить только ради работы?

— Да и я не знаю, как предложить.

— А ты и не должен, просто смотри внимательно. Та, которой ты нравишься, сама тебе знак подаст. Глазами, намеками. Да хоть прямо скажет.

Терри кивнул, решив, что надо будет присмотреться к какой-нибудь из служанок.

— Пей-ка чай и ступай, готовь спальню для милорда, — сказал Клаус, прислушавшись к донесшемуся откуда-то из-за двери бою часов. — Барон никогда надолго не задерживается.

Терри допил чай, доел безумно вкусное пирожное и поспешил в спальню барона. Надо будет потом расспросить Томаса про бал, что ли. Он как раз успел расправить постель и сбегать за грелками, разложить их под одеялом. В комнате барона было тепло, но все же ложиться уставшему человеку лучше в прогретую постель.

Хлопнула дверь, раздались голоса, пока что неразборчивые, но злость в одном из них слышалась отчетливо — что-то барона на балу задело. Терри выскочил навстречу, скатился по широкой мраморной лестнице в холл и шагнул вперед, чтобы принять у барона пальто, на ткани которого таяли крупные хлопья снега, видимо, успевшие нападать, пока он с Томасом шел от экипажа к двери дома.

— Ничего, я найду, чем достойно ей ответить, — барон бросил ему на руки пальто и принялся подниматься наверх, опираясь на руку Томаса, который свою верхнюю одежду бросил прямо на пол.

Терри подобрал и ее, не считая зазорным, отправился в хозяйственное помещение, где от закрытой печи шли, извиваясь, медные трубы, на которых и возле которых сушились одежда и обувь после дождя и снега. Там у него пальто отобрала служанка, прекрасно знающая, как сушить капризный кашемир, а как — обычную, хоть и добротную, шерсть. Терри бегом отправился в спальню, вдруг чем-то помочь придется. Томас кивнул ему:

— Полотенце и халат, — а сам занялся мытьем барона.

— Волосы тоже, Томас. Я насквозь пропитался чужими духами, — с явной брезгливостью и еще не утихшими нотками ярости в голосе приказал тот.

— Милорд, через пять минут вы ничем, кроме своего мыла, пахнуть не будете, только сидите спокойно и закройте глаза.

Терри смотрел, как грубоватые на вид пальцы Томаса взбивают пену на волосах барона, массируют его голову, видел, как потихоньку опускаются и расслабляются напряженные плечи мужчины, как меняет выражение лицо и перестает подрагивать верхняя губа, словно у зверя, готового зарычать и броситься.

— Полотенце и халат, Теренс. Вот так, милорд, сейчас вы ляжете, выпьете любимый лимонад и успокоитесь.

— Я спокоен.

Терри метнулся на кухню за лимонадом. Намека было более чем достаточно: если Томас занят бароном, стакан должен принести он.