Однажды, на встрече выпускников, она обронила фразу, что как-то проходила мимо школы и хотела зайти.

– Раз хотелось, нужно было зайти. Написала бы смс-ку, я бы обязательно тебя принял, если бы не был сильно занят, – ответил Павел Иванович.

От этой фразы на Олесю повеяло арктическим холодом общественных бюрократических приемных, и она еще раз убедилась, что правильно сделала, сдержав спонтанное желание его увидеть. Нет, она не хотела, чтобы он ее «принимал», она хотела, чтобы он с ней «встречался».

Наступило Прощеное воскресенье 2014 г. В обед от Павла Ивановича пришла смс-ка: «Прости меня». Эти два слова, написанные в теле письма, без какой бы то ни было иллюстрации, взбудоражили Олесю. У нее затряслись руки, по телу побежали мурашки. Нет, она не хотела ничего вспоминать. Это точно была не массовая рассылка, теперь он писал ей и только ей.

«Что же мне делать? Сегодня все друг друга прощают. И я давно его простила. Писать не хочу, боюсь, очень боюсь поминать старое. Не хочу что-либо обсуждать, ничего не хочу. Меня устраивает размеренная жизнь, все как есть, меня устраивает. Но вдруг ему не по себе от того случая? Хотя прошло почти два года. Поздновато вспомнил. Но вспомнил же. Нужно ответить», – думала Олеся и написала: «Бог тебя простит, и я прощаю». Она впервые, после виртуальной ссоры, ответила на его смс-ку. Вот так: скромно, не особо лично, но все-таки ответила.

– Ты совсем рехнулась! Олеська, зачем? – недоумевала Марина, когда подруга поделилась с ней этой новостью.

– Это было Прощеное воскресенье, я не могла ему не ответить.

– Могла, Олеся, могла! Зачем ты опять ныряешь в этот омут?

– Он же прощения просил!

– Ну что ты заладила одно и то же. Прощение не так просят. Люди звонят, встречаются, что-то объясняют: так мол и так, прости, что так вышло. А тут два слова, да еще в Прощеное воскресенье, и ты уже готова его простить.

– Ты же знаешь, как я к нему отношусь.

– Олеся, у меня другой вопрос: ты почему себя не любишь?

Олеся молча вздохнула.

– Сейчас ты опять на таблетках, сколько можно пить антидепрессанты? Ты помнишь, что тебе врач сказал?

– Помню, конечно. Что таблетки не лечат, а только дают возможность пережить сложный период, – ответила Олеся.

– Вот именно! Это костыли на время заживления душевных ран. А ты нещадно теребишь свои раны. Только заживет, ты сдираешь молодую розовую кожицу и все по новой! Давай еще сходи к нему для надежности, обильно посыпь солью, чтоб уж наверняка не скоро зажило, – продолжала Марина с незлобным ехидством.

Олеся молчала, потому что и сама все это понимала: голосом Марины говорил ее разум. Вняла ли Олеся зову рассудка? Напротив, она теперь отвечала на все смс-ки Павла Ивановича. Их характер не изменился: они были такими же проходными, постными и бездушными – банальные электронные открытки без подписи. Олеся несколько раз намекала, чтобы он называл ее по имени, в конце концов сказала об этом практически «в лоб»… Он сделал вид, что не понял и продолжал так, как было удобно ему. «Если я тебе настолько безразлична, если, как ты говоришь, у тебя нет на меня времени, зачем шлешь эти смс-ки? Ты держишь меня на поводке, как собачку, авось пригодится? Это не ты, нет, не ты. Павел Иванович Козаренко так поступать не может», – Олеся все еще защищала своего ненаглядного учителя.

Мучительная, горькая, беспросветная ситуация остро травмировала ее психику, накрывала серой грязной пеленой повседневную жизнь, мешала радоваться житейским мелочам, всему тому, что составляет основу человеческого существования; она все время чего-то ждала, и поэтому не жила. Она вспоминала тот счастливый момент, когда, сидя в коридоре на корточках, 9 мая, завязывала шнурки перед велопрогулкой. В тот день они встретили Павла Ивановича, и началась эта свистопляска. Она хотела повернуть время вспять, уехать тогда другими маршрутами, что угодно сделать, лишь бы избежать этой встречи.

Олеся не знала, что делать. На душе было тягостно. Она много думала и часто уходила глубоко в свои мысли: «Возможно, это тоже испытание – довольствоваться малым. Шлет он эти поздравления, нужно радоваться, говорить спасибо. А мне тяжело радоваться такому вниманию. Может быть, номер поменять? Тогда я его сильно обижу, он увидит недоставленные сообщения и грустное «абонент отключен или временно недоступен». Расстроится. Хотя, почему расстроится? Если ему все равно, и эти смс-ки он шлет на автопилоте? А зачем тогда шлет? Я однажды уже просила этого не делать. Нет времени на общение со мной? Сложно написать несколько слов от себя лично, назвать меня по имени? Ну и не пиши совсем. А он пишет. Ничего не понимаю, иногда мне кажется, что он немного не в себе. При любой, самой малой попытке сближения, отворачивается. Но упорно продолжает спамить этими поздравлениями. Зачем мне все это? Как мне все это выдержать?».

Не зная, что предпринять, пребывая в глубоком отчаянии, Олеся решила написать Павлу открыто. «Добрый день, Павел Иванович! Я хотела еще раз Вас попросить не присылать мне смс-поздравления. Разговаривать со мной Вы не хотите, общаться картинками и смайлами мне тяжело. Время не лечит. Я хорошо к Вам отношусь и не обижаюсь, но моей душе нужен покой. Я испробовала все. Я устала. Отпусти меня».

Нажала кнопку отправить, рядом с сообщением появились две голубые галочки – Павел тут же его прочитал. Олеся ждала что-нибудь в ответ. Но ответа не было, хотя она видела его статус «в сети». Не теряя надежду до конца дня и дав Павлу еще и следующий день на раздумья, Олеся, так и не дождавшись его реакции, заблокировала номер Павла на своем телефоне, добавила в нежелательные адреса его e-mail, разрешив почтовой программе сразу и безвозвратно удалять письма с этого адреса. Ей тяжело далось это решение. Это были крайние меры, болезненный разрыв так и не начавшихся отношений. Она снова углублялась в невеселые мысли, все больше убеждалась – Павел трусит, бежит от любого живого общения, в то же время не хочет потерять ее совсем. Что ж. Этот шаг сделала Олеся. Было у нее еще какое-то уважение к себе, девичья гордость, а, возможно, и житейская женская мудрость. У каждого человека есть свой предел возможностей, черта, дальше которой нервная система рассыпается в пыль, как истлевшее полено. Олеся чувствовала, что подошла к этой границе опасно близко, поэтому, скрепя сердце, оборвала всякое дальнейшее общение.

Дневник взрослой Олеси

Вот и все. Он даже на сообщение не ответил. Проигнорировал. А ты по-прежнему о нем думаешь. Ну не дура ли, а, Олесь? Почему же я никак не могу выбросить его из сердца… Никак не могу поверить, понять, что нарисованный мной образ сильного мужчины и защитника рассыпался в прах, разлетелся на мельчайшие осколки. Не такой он. Он не может мне помочь, не может меня защитить. Он панически боится любого упоминания о наших отношениях женщина-мужчина. А я ждала поддержки, как тогда, перед выпускным, какого-нибудь душевного разговора, и пусть бы я плакала, со слезами выходит боль, это всем известно. Нельзя загонять эмоции глубоко внутрь себя, нельзя их там надолго оставлять, нужно проговаривать, проживать, переживать. Он не дал мне такой возможности, не подставил сильное мужское плечо. Нет его, плеча этого. Есть трусишка, зайка серенький. Как же больно все это осознавать. А если думать, что не трусишка, то совсем неуютно получается. Если не трусит, то что? Значит, он не просто холодный, как айсберг в океане, а абсолютно равнодушный к тебе человек, жестокий и бессердечный железный монстр, не способный на какие бы то ни было чувства. По крайней мере ко мне. Ты даришь ему свое обожание – он красуется. Ты просишь помощи – и не получаешь ее. Нисколько не получаешь. Как я могу считать себя Homo sapiens, если при таких первичных данных продолжаю на что-то надеется? Олеська, об тебя ноги вытирают, тобой пользуются, а тебе все ни по чем. Это же болезнь, не любовь. Совершенно точно, любовная зависимость. Где твоя гордость, где твое себялюбие? Девочка моя милая, хватит уже страдать. Не тот он. Не нужен он тебе. Да и не девочка ты давно, а все никак не можешь обуздать свои нереализованные желания.