Яр мгновенно оказался рядом, взял ее за плечи, встряхнул.

— Лука, что с тобой?

Она потерла лоб дрожащей рукой.

— Когда… когда Этьенна разговаривала со мной об Эмме в ее доме… она… она намекнула, что это не первое покушение, я тогда не придала этому значения. А потом капитан Арефьев рассказал, что в машину Эммы была заложена бомба, а по ошибке погибли ее друзья… Это случилось пять лет назад…

Гаранин сжал ее плечи с такой силой, что она вскрикнула и схватилась за его пальцы, пытаясь разжать.

— Яр, Яр, мне больно!

Похоже, он не видел и не слышал. Светлые глаза потемнели, лицо застыло, будто у неживого.

— Яр!!!

Он резко разжал и даже развел руки, словно боялся дать им волю. Развернулся, в одно мгновение оказался в комнате, нашарил телефон на тумбочке, набрал чей-то номер. Трубку на том конце взяли быстро, потому что уже через мгновение он спросил:

— Ты знал, что мама погибла не в автокатастрофе? Да? Почему не сказал мне? Почему?!

И, не дослушав, швырнул телефон в стену. Тот жалобно тренькнул. А Гаранин уж крушил все вокруг: жалобно заскрипел старый матрас, тумбочка хрустнула, как ореховая скорлупа, раздался звон разбитого стекла.

Лука, зажмурившись, стояла в кухне, среди рассыпавшегося кофе, ни жива, ни мертва от страха.

— А ну-тко, стоять! Стоять, я сказал! — раздался вдруг рокочущий бас, который навел ужас еще больший, чем отчаяние ведьмака.

За сим последовали тишина и хруст оконного стекла.

— Не балуй мне тут! — бас снизил децибелы. — Ты чего творишь, хозяин? У тебя дева на кухне мерзнет! На дворе не май месяц, а ты окно выбил!

— П… прости…

Гаранин говорил с трудом, словно стискивал зубы с такой силой, чтобы не выпустить то ли крик, то ли плач.

Однако спустя минуту он появился уже совершенно спокойный, только капельки испарины блестели на лбу, да зрачки были сужены не по-человечески. Молча укутал девушку в принесенное одеяло, посадил на стул, покидал в печь поленцев, оживляя огонь. Ушел в комнату, затыкать окно подушкой. Мохнатик в сиреневом костюме горестно качал головой, споро сметая осколки с пола.

Яр вернулся, присел перед Лукой на корточки. Осторожно приспустил одеяло с ее плеч. На коже четко выделялись следы пальцев. Покачал головой.

— Прости меня…

Лука обняла ладонями его лицо, запрокинула к себе.

— Ничего… Кому ты звонил?

— Отцу.

Он встал, показывая, что говорить об этом не хочет, прошел в комнату, отобрал у домового щетку и, вернувшись в кухню, принялся сметать кофейные крошки. Михал Кузьмич, что-то буркнув ему вслед, замахал невесть откуда взявшимся у него в руках веником.

— Дай мне шоколадку, — попросила Лука.

В это мгновение вновь ощутила себя брошенной девочкой, и так стало жалко и себя, и Яра, и Марину Доманину, и незнакомого ей Макса Бабошкина, и Алусю и даже, почему-то, Михал Кузьмича, что захотелось плакать. Невыносимо захотелось!

— Где? — уточнил Яр.

— В шкафу, на верхней полке, за банкой с солью, — подсказал домовой.

— Ах ты, старый сладкоежка, — невесело усмехнулся Гаранин, — стекло-то есть у нас?

— На себя посмотри, — беззлобно ответил Михал Кузьмич. — Есть, завтра сам поменяю. Вы бы спать ложились, молодежь, уже вон петухи три раза пели!

— Сейчас чаю выпьем, — несчастным голосом отозвалась Лука.

Яр отложил уже взятую шоколадку, подхватил девушку на руки и, пересадив к себе на колени, крепко обнял:

— Никогда больше не сделаю тебе больно, слышишь?

— Слышу, — всхлипнула она и, уткнувшись в него лицом, все-таки расплакалась.

Такое волшебное чувство, когда плачешь в чьих-то объятиях, ощущая себя ребенком, которого любят и жалеют! Восхитительно острое горе…

— Эй, хозяин, — в кухню зашел Михал Кузьмич, взялся ломать шоколадку на три порции, не обращая внимания на плачущую девушку, — погремушку я тебе твою не починю, имей в виду! Мы университетов не кончали, о сотах и трафиках ничего не слышали…

— Какую погремушку? — в один голос поинтересовались Яр и всхлипывающая Лука.

— Дык, телефон твой вдребезги? Вдребезги. И восстановлению не подлежит!

Гаранин нежно стер ладонями слезы с щек Луки и констатировал:

— Ну и х… с ним, с телефоном!

* * *

Форточка была распахнута настежь, но даже морозный утренний воздух не разбавлял тяжелое облако дыма, поселившееся в кабинете капитана Арефьева со вчерашнего вечера. На его столе по традиции было почти пусто, лежали лишь несколько фотографий, запечатлевших тела в страшной неподвижности, имя которой было известно. Мефодий тасовал фотографии, раскладывая то друг за другом, то крестом, то квадратом. Затем раздраженно отодвинул их в сторону, достал телефон и набрал СМС-ку.

Дверь открылась, в кабинет заглянул Слава — тот самый полненький коллега, которого Лука видела, когда посещала капитана впервые, удивленно присвистнул.

— Миф, ты с вечера, что ли, пасьянс раскладываешь? О, гляжу, тут и мои клиентки есть! Думаешь объединить дела?

Арефьев поднял на него красные глаза.

— Кофе будешь?

— У тебя еще что-то осталось? — хмыкнул коллега, выразительно поглядывая в сторону пустой банки.

Капитан молча отложил телефон, полез в стол и достал непочатую.

— Смотри, какая ерунда выходит, — сказал он, пока посетитель включал чайник и распахивал уже не форточку — окно, чтобы впустить в комнату хоть немного свежего воздуха, — у твоих клиентов четко выделяется две причины смерти, и обе выглядят как ненасильственные: инсульты или инфаркты и самоубийства. У моих — смерти насильственные и абсолютно разные. Вот, скажем, Первакова и первую Всеславскую задушили, Рацуева — утопили, в Синеокову и вторую Всеславскую стреляли, а у Рокун и Логинова — ножевые ранения.

— Логинов жив? — уточнил коллега.

— Звонил с утра в больницу — состояние улучшилось. С подобными ранениями и так быстрой пойти на поправку — удивительно живучий организм! Повезло парню с ним!

— Согласен! — Слава плеснул кипятку в чашку Арефьева, поставил рядом банку с кофе и, вернув чайник на место, сел за стол.

— Все эти люди посещали клуб «Черная кошка» в один и тот же день — это единственное, что их связывает… Никто из них не имел отношения к Фонду Эммы Висенте, так же, как и твои подопечные…

— А кстати, — перебил его Слава, — прости, Миф, как-то мимо меня то дело прошло. Чем он занимался, этот пресловутый фонд? Благотворительностью?

— И этим тоже. Но, в основном, поддержкой научной деятельности в области медицины, биологии и фармацевтики, и грантами для студентов, обучающихся, в том числе, за рубежом. У госпожи Висенте были очень своеобразные увлечения: предприятие для производства сувениров и игрушек, загородный клуб и две элитные конюшни, несколько приютов для животных, поддержка городских хосписов…

Слава крякнул и почесал затылок.

— Разносторонняя дамочка… была!

Арефьев размешивал ложечкой сахар в кофе, раздраженно косясь на фотографии.

— Знаешь, я уже думаю, что хваленое чутье меня подводит! Ничего, никаких зацепок! Ну, вот с этими, последними, суди сам — почерк при покушениях разный. Или разные люди — и кому тогда охота связываться с такой толпой наемных убийц? — или один и тот же, практикующий разнообразные способы убийства. С какой целью?

— Сбить с толку следствие! — уверенно сказал Слава.

Капитан пожал плечами.

— А если мы совсем ошибаемся?

— В смысле? — удивился коллега.

— Если твои подопечные — жертвы плохой экологии и неустойчивой психики, и только? А мои — обыкновенного маньяка, помешанного на различных способах совершения преступления?

Слава снова почесал в затылке.

— Пусть, — наконец, покладисто согласился он, — но если так, какого черта тогда ты маешься тут ночами, портишь здоровье лошадиными каплями никотина и литрами кофе?

Мефодий вскочил и заходил по маленькому кабинету, как загнанный в клетку зверь. Затем остановился, постучал себя в грудь кулаком: