— Расскажи, как я тебя исцелила? — попросила она. — Кажется, я была не в себе!

— Светилась ты классно! — усмехнулся Гаранин. — У меня чуть зенки не выгорели!

— Еще и светилась… — пробормотала Лука.

Яр посмотрел на нее и отложил вилку. Спросил мягко:

— Что с тобой происходит, Лука? Ты боишься своей Силы?

Она подняла на него несчастные глаза.

Спокойное светлое лицо, даже сломанный нос не добавляет злодейских черт. Сейчас, после того, как Лука увидела всех членов семьи, его сходство с матерью и сестрой было явным, хотя и от отца он взял многое. Например, эти плотно сжатые губы, когда размышлял о чем-то или слушал внимательно. Как сейчас.

Она покачала головой.

— Не боюсь — не понимаю! Словно во мне поселился другой человек… незнакомый, которому я не доверяю, а вдруг еще что выкинет?

В глазах Гаранина затеплился памятный свет. Он тряхнул давно нестриженной шевелюрой:

— Мама так говорила всегда: «Ну что ты опять выкинул, горе мое лохматое?»

— А мне мама говорила: «Еще раз так сделаешь — получишь по попке!» — улыбнулась Лука. — То есть…

Помрачнев, посмотрела в сторону.

Протянув руку, Яр бережно коснулся ее щеки. Пальцы у него были горячие и твердые.

— Сим-сим, откройся?

— Что?

Он так же осторожно убрал руку.

— Ты — как шкатулка с секретом. Внутри хранятся разгадки тайн, но ее не откроешь, пока не узнешь главную…

Отчего-то Луке стало жарко. И дыхание перехватило. Будто его горячие пальцы нащупали невидимую кнопочку, запускающую адреналиновый марш.

— Какую? — шепотом спросила она.

— Как ее открыть? — Яр поднялся. — Поехали. Я Алусе звонил, она уже там по потолку бегает от нетерпения.

Разочарование было едким, как горчица. Луке хотелось прикосновений. Других прикосновений. Хотелось горячих и твердых пальцев везде… Вот оно, оказывается, что! И когда она только успела запасть на парня?

Выходя, оглянулась. В этом доме ей было хорошо и спокойно. Несмотря на старую мебель и отсутствие горячей воды. Несмотря на некоторый беспорядок, присущий местам обитания одиноких мужчин. Она хотела бы вернуться сюда… Будь здесь Михал Кодратьич, наверняка съехидничал бы что-нибудь вроде: «Размечталась, чулидка!». Но его не было. Отправился по своим, домовым, делам.

В машине Лука долго молчала, глядя вперед. Затем повернулась к Гаранину.

— Зачем Найджел меня опоил, как думаешь? Хотел просто трахнуть?

— Расскажу тебе одну историю, — Яр смотрел на дорогу, — было дело, встречался я с одной ведьмочкой. Пылкого романа не было, так, время проводили… А потом Паршонков ее у меня увел. То есть, она мне как-то позвонила и сказала, что встреч больше не будет, мол, она теперь с ним. С ним она, правда, тоже долго не пробыла, спустя пару месяцев уже видел их врозь, смотрели друг на друга, как чужие. Вот только с тех пор она изменилась. Я, когда с ней пообщался, даже опешил. Надька, вроде, и Надька… Ан, нет. Не смогу тебе объяснить, в чем дело. Будто свет в ней выключили. Улыбается, смеется, как и прежде заразительно, а глаза пустые, аж страшно. Попытался с ней поговорить, она на меня наорала, чего лезу не в свое дело, и больше мы не разговаривали. Ну… я в чужие дела не лезу… — Яр помолчал. — Но с тех пор стал приглядываться к девчонкам, которые с Найджелом уходили. Он их часто меняет… Не со всеми, но со многими из них после встреч с ним что-то подобное произошло. Поэтому… — тут он впервые за время разговора посмотрел на Луку, — ты не обижайся, но я за тобой пригляжу. Не хочу, чтобы в твоих глазищах вместо тайны была… пустота!

Ей должно было быть не по себе или даже страшно, а было так, будто она выиграла в лотерею. Она ему небезразлична!

Алуся уже накручивала круги по коридору. Бросилась сначала к брату, в голубом одноразовом халате похожему на хирурга-стоматолога, затем, застенчиво, к Луке. Та засмеялась, потрепала ее по голове. Под тонкой тканью хлопчатобумажной банданы череп девочки казался невыносимо хрупким… Они пошли в палату, смеясь и подшучивая друг над другом разобрали сумки, погрызли печеньки, посмотрели фото Вольдемара. Позировать тот любил, поэтому фоток в телефон Лука насохраняла много. А потом отправились на улицу.

Утреннее солнце скрылось, небо спряталось под серой дымкой, рассеивая над городом ровный свет. На газонах лежали промерзшие торосы из снега, надутого ветром с асфальта. Из ярких пятен только зеленые и оранжевые ящики помоек, плотно закрытых крышками, да мигалки машин скорой помощи, периодически въезжающих и выезжающих за ворота. Алуся шла между Яром и Лукой, держа одного за руку, другую — под руку, и лукаво поглядывала на обоих. Прижимая к боку ее худенькое предплечье, Лука думала, как несправедливо происходящее. И сама не заметила, как в какой-то момент увидела идущую рядом девочку словно изнутри. Нет, не было физиологичных картинок, был бледно светящийся контур тела и черная клякса внутри, тянущая хищные щупальца к новым территориям. Болезнь поселилась в ребенке основательно, захватила бы еще больше, если бы ее… что-то не сдерживало! Луке не хватило опыта разгадать картинку и понять, что представляет собой тот, уже истаивающий барьер, подаривший Алусе такой долгий срок жизни после того, как был поставлен диагноз. Но она знала совершенно точно — силы «защитника» на исходе. Наверное, Яр тоже это чувствовал, когда говорил об операции, называя ее «последней надеждой». Однако сейчас Лука с ужасом убедилась — болезнь не поддастся исцелению. Ни врачи, ни целители, ни дорогие лекарства, ни операция Алусе Бабошкиной не помогут.

Она вынырнула из «видения», когда в плечо попал тяжелый снежок. Снег свалявшийся, сырой, потому удары даже от небольших снежков чувствительны. По негласной договоренности в Алусю не кидались. Совершая механические действия — наклониться, набрать снег, слепить, бросить, улыбнуться — девушка вспоминала рассказанное Гараниным о пассиях Найджела. Почему казалось, что в ней, в Луке, только что тоже выключили свет? Говорят — знание свет, так это неправда! Знание — тьма. Тьма отчаяния.

Для чего ей такой невыносимый дар?..

Как с этим жить?..

Гаранин неожиданно оказался рядом. Взял ее за плечи, встряхнул, прижал к себе.

— Что случилось?

Алуся смотрела испуганно, комкая снежок в ладонях.

Лука уткнулась лбом в его каменную грудь. Сказать или нет? Он имеет право знать, ведь Алуся — его сестра, похоже, единственный родной человек в этом мире. Но она, Видящая Лука, имеет ли права лишать его надежды? НЕТ. Ей одной нести свое знание… Надо поговорить с Этьенной Вильевной! Она же как-то с этим справляется?

— Прости, голова закружилась, — бледно улыбнулась девушка, запрокидывая к нему лицо. — Надо больше гулять и снежками кидаться!

Короткое мгновение он разглядывал ее, и она понимала — не верит. И смотрела жадно в его глаза, прозрачные, голубые, ищущие ответного тепла. А в мыслях билось перелетной птицей, наконец, обретшей дом: «Если суждено мне быть Хранителем, я буду твоим…»

* * *

Анфиса Павловна открыла дверь, и лицо ее озарилось радостной улыбкой. Но, к удивлению Луки, радовалась она вовсе не возвращению блудной жилички.

— Ярослав! — воскликнула старушка. — Иди-ка сюда, я на тебя погляжу! Какой ты стал красавец!

И она за рукав втащила его в прихожую с такой силой, что Яр чуть не отдавил лапы любопытствующему коту.

— Анфиса Пална? — удивился Гаранин. — Вот не ожидал вас здесь увидеть! А как же та квартира на Курской? Огромная такая, с лепными потолками?

— Так сдаю, — хитро улыбнулась домохозяйка, — на хлеб и книги хватает, что еще надо пенсионэрке? Значит, — она посмотрела на покрасневшую Луку, — ты — ее друг?

Яр спокойно кивнул. Анфиса Павловна всплеснула руками.

— Что ж я! Чаю, чаю, непременно чаю! Я тебя сто лет не видела! Без чаю не отпущу невзирая на неотложные дела!

— С удовольствием, — улыбнулся Гаранин и принялся расшнуровывать берцы, отгоняя Вольдемара, решившего поохотится за шнурками.