Лука развернулась, толкнула дверь в другую комнату и обнаружила ее почти пустой. В углу стояла кровать, в другом — находилась лестница, ведущая на второй этаж. Сквозняки играли пылинками со ступенек, будто чертили некий вектор, указывающий направление. Затаив дыхание, девушка поднялась наверх.
Комната была большой. Дощатые полы и балясины потолка выкрашены темно-вишневой краской, стены обиты пожелтевшей от времени вагонкой. У одной стены раскорячился огромный, ручной работы сервант, похожий на пень древнего дерева, у другой — старинное трюмо со столиком на львиных лапах и такой же стул. Под наглухо забитым окном стояла двуспальная кровать, матрас на которой был завернут в потемневший от пыли полиэтилен. Комната так не вязалась с простой и дешевой обстановкой внизу, что казалась сказочной. Лука будто шагнула из одной реальности в другую. Еще больше это ощущение усилилось, когда она увидела стойку для оружия, увешанную разной длины мечами и кинжалами. Хотела было подойти к ней, но отвлекли пожелтевшие фото на трюмо, в простых деревянных рамках. На одном из них небо изображало такую знакомую птицу…
И действительно, белое облако было и на этой фотографии! Они проводили время все вместе в тот день, на берегу какого-то озера — Этьенна с Петром, Эмма с мужчиной, уже виденным Лукой на другой фотографии, и та белокурая красавица с огромными глазами, чуть позади которой на этом фото стоял… молодой Борис Гаранин. Его руки лежали у нее на плечах, она чуть откинулась назад, будто нуждалась в ощущении его тела, как некой опоры. Здесь сразу бросилось в глаза ее сходство с Алусей. Те же тонкие черты лица, большие глаза и высокие скулы. Такой же эльф, только взрослый и не несущий во взгляде печать обреченности!
Заскрипело старое дерево, заставив Луку вздрогнуть. Внизу, на кухне, Михал Кондратьич гнусаво напевал «Паромщика» и ничего не слышал. Рассохшаяся дверца трюмо раскрылась. С покосившейся полки съехала и, рассыпавшись, упала на пол кучка фотографий.
Смешной лохматый мальчишка, улыбается щербатым ртом. Глаза — большие, задумчивые, явно материнские, но черты лица более основательные, и нос пока не сломан…
Он же играет со щенком, не менее лохматым, чем сам. Противники отнимают друг друга веревку, завязанную узлами…
Жених и невеста. Она в пышном платье и смешной шляпке-таблеткой, с которой спускается фата до самого пола. Глаза сияют неизбывным счастьем. Он в строгом костюме и уродливом широком галстуке (сейчас таких не носят). А черные костюмы он любит и до сих пор…
Судорожно вздохнув, Лука села прямо на пол, перебирая бумажные прямоугольнички, запечатлевшие жизнь чужой и поначалу счастливой семьи.
Они на берегу моря. Гаранин-старший основателен как скала — с таким ничего не страшно.
Семья еще где-то… Он не улыбается, она смотрит на сына, тянется, чтобы поцеловать в блондинистую макушку. Яр прижимается к ее боку, не стыдясь родительской нежности. Доверчивый, ласковый парень!
Она вдвоем с сыном…
Она вдвоем…
Вдвоем…
А эта фотография относительно новая, цветная… По полю взявшись за руки гуляют двое: она и незнакомый мужчина, не уступающий Гаранину-старшему в габаритах. И если она смотрит вдаль, будто видит там будущее, — он смотрит на нее, откровенно любуясь. У него лукавые морщинки в уголках глаз и рта, как у человека, который много и с удовольствием смеется, и куча веснушек, так не вяжущихся с фигурой и грацией тяжелоатлета.
Лука вновь и вновь перебирала фотографии и ловила себя на чувстве, очень похожем на зависть. Здесь, на фотокарточках была запечатлена любовь, как она есть. Вспомнились свадебные фото родителей. У мамы… Валентины Игоревны напряженное лицо, у отца — спокойное и немного насмешливое. Спроси Лука у родителей сейчас, любят ли они друг друга, что получила бы в ответ? «Не задавай глупых вопросов!» — от матери. «Насмешила, доча!» — от отца. И дополнительную ремарку от брата: «Во, дура!» Почему так?
— А никто не знает! — раздался вдруг голос над ухом.
Лука подскочила, выронив фотографии.
Михал Кондратьич сидел на трюмо, задумчиво жуя кончик собственной бороды.
— Любовь, она как птица, чулидка! Коли на тебя слетит и на сердце сядет — запоет так, что заслушаешься. Но в неволе жить не будет. Погибает быстро…
Лука аккуратно собрала фотографии и протянула ему.
— Простите меня, я случайно увидела…
— Знаю, — по-доброму улыбнулся тот. — Хозяйка здесь часто бывает — переживает за детей. Вот и с тобой познакомилась! И картинки показала — хороший знак! Значит, примет в семью-то!
— Чего? — вытаращилась на него Лука, однако человечек уже исчез.
Дверца трюмо была закрыта. А снизу раздался крик:
— Огрыч-магарыч, яйца пригорели!
* * *
Яр вернулся, когда Лука с аппетитом наворачивала подгоревшую яичницу, а висящий в воздухе у мойки Михал Кондратьич отчищал сковородку, ворча сквозь бороду. На все попытки Луки позвать его к столу, он хмурил брови и отвечал, что «Домовым Домостроем не положено, и не бывать тому во веки веков!»
Гаранин застыл в дверном проеме, и его лицо на миг осветилось нежной улыбкой. А затем спросил:
— Показаться решил, старый пень? — прошел к холодильнику — выгружать продукты из рюкзачка.
— Есть будешь? — последовал вопрос.
— А, кстати, почему я тебя, Михал Кондатьич, в прошлый раз не видела? — сообразила Лука. — Испугался?
— Это кого это? — оглянулся тот. — Тебя, чулидку, что ли?
— Да нет, его! — она мотнула головой в сторону парня. — Правда, я бы тоже испугалась.
Лохматик покосился на Гаранина и горько сопнул носом.
— В гости я уезжал, к тетке своей, в Саратов. Знал бы, что он такого дурака сваляет, и не подумал бы поехать!
Мощные плечи Гаранина под черной футболкой напряглись. Захлопнув холодильник, он посмотрел на Луку.
— Помнишь, как спасла меня?
Девушка подавилась чаем.
— Что?
— Когда вы с Димычем приехали ко мне… Вовремя приехали, надо сказать! Не его зелья меня на ноги подняли, они просто ускорили процесс. Это сделала ты.
— Хорошее дело! — улыбнулся Бабайка, ставя на стол тарелку с еще одной яичницей и большущую чашку чаю. — Ну, вы кушайте, а я пока того…
И того! В смысле, испарился. Исчез, как и не было его.
— Он правда у тебя под кроватью живет? — поинтересовалась Лука, чтобы хоть как-то унять растерянность и панику в мыслях.
Она? Исцелила? Яра?
С мгновенье Гаранин смотрел на нее в полном обалдении, а затем захохотал. Так громко и вкусно, что через мгновение она уже смеялась вместе с ним.
— По… почему под кроватью? — все еще смеясь, спросил он.
— Так Бабайка же… — растерялась Лука. — Меня мама в детстве им пугала — будешь плохо себя вести, придет Бабайка и волосы так запутает, что потом придется налысо стричься.
— Это он может! — хмыкнул Яр, подтягивая к себе тарелку. — Он вообще на все руки мастер — дом который год без ремонта его милостью стоит, не покосился, крыша не протекает.
— А почему ты не сделаешь ре… — начала было Лука и оборвала себя.
Ясно же — почему.
— Хочу к Алусе сегодня съездить, — сказал Гаранин, как ни в чем не бывало. — Я просил Михал Кондратьича передать, чтобы ты меня дождалась, вдруг захочешь со мной поехать? А потом я тебя домой отвезу.
— Да мне на работу!
Яр покачал головой.
— Сегодня клуб еще закрыт, вроде завтра обещали открыть.
— С удовольствием поеду! — воскликнула Лука… и смешалась. Что ж она ляпает все время не то? Как туда можно ехать с удовольствием? — Слушай, а ей выходить на улицу можно? Вот бы погулять…
Вот бы смотреть не на больничные стены и постельное белье в веселенький цветочек, тоскливее которого ничего нет, а на небо — высокое, жемчужно-серое, полное пасмури и свободы!
— В маске можно попробовать, — улыбнулся Гаранин и вплотную занялся едой.
Лука уже принялась за чай с бутербродом (с сыром и колбасой, как просила!), но косилась на парня. Ей хотелось дотронуться до его руки. С благодарностью. Отчего у нее было ощущение, что ему ничего не надо объяснять, что с ним не надо бояться быть неправильно понятой или не понятой вообще? Удивительное комфортное ощущение с человеком, настолько далеким от понятия «комфорт», как Ярослав Гаранин.