— Подержи его немного во рту, не глотай сразу.

Я снова слушаюсь, перекатываю жидкость во рту, ощущая как бархат вяжет язык, и только потом глотаю. Вино оставляет немного горькое, ягодное послевкусие. Он отставляет бокал в сторону, смотрит на меня темными глазами, мягко так, с доброй насмешкой.

Кажется, я сам тянусь к нему. Пальцами касаюсь его лица, робко, только подушечками. Очерчиваю его изгибы, дохожу до подбородка, снова возвращаюсь наверх, запуская их в шелковые волосы. Он прикрывает глаза и глубоко вдыхает.

— Как тебя зовут, малыш? — шепчет он.

— Анжело, — отвечаю я так же тихо, — а тебя?

— Валентин.

Атмосфера вокруг нас настолько интимная и личная, дурманящая, что контроль над словами теряется, страхи гаснут, оставляя только желание. Он шепчет свое имя мне в губы, а затем очень осторожно целует меня.

— Так это твой день, — улыбаюсь я.

— Только мой, — отвечает он мягко и снова целует меня, уверенно, чувственно.

Я впиваюсь пальцами в его рубашку, дрожу от смелых, нетерпеливых прикосновений. Не могу сдержать стон, когда он забирается мне под халат, ласкает пальцами голую кожу, массируя, изучая мое тело. Теплые мурашки бегают от его прикосновений, в паху мучительно ноет, а он продолжает мять мои губы своими, словно смакуя каждый их миллиметр.

Он так трепетно обращается со мной. Так нежно скользит руками по спине, медленно снимая с меня халат. Осторожно опускает на диван, нависая сверху, прижимаясь своей напряженной плотью к моей через ткань джинсов.

— Я хотел подождать… поговорить… но… не могу… — бормочет он, отрываясь от моих губ, прокладывая влажную дорожку поцелуев от подбородка до шеи.

А на мои глаза наворачиваются слезы. Его тело сильное, крепкое, мышцы напряжены, будто он едва сдерживается. Меня никогда не хотели. Никогда не обращались со мной с такой нежностью. Его отношение крутит мне сердце, заставляет реагировать, разрушает все видимые и невидимые преграды.

Это лучше чем сон. Лучше чем все, что я когда-либо испытывал. Это как глоток воды в знойный день, как жар огня в лютый холод. Он окутывает меня лаской как теплым пледом, заботливо и умело, настолько искусно, что я не могу не заплакать.

Я не чувствую боли от побоев отчима. Не думаю о маме. Прошлое и будущее стерлись, оставляя меня в одном моменте, передавая меня в надежность рук Валентина. Моего Валентина, что так долго мне снился, кого я так отчаянно хотел.

***

Теперь сон по сравнению с оригиналом кажется мне жалкой подделкой.

Сперва Валентин дразнил меня на диване, баловал непристойными ласками, доводил до такого наслаждения, что я срывался и стонал в голос. А он ловил мои стоны губами, чутко реагировал на каждое мое движение, не раз успокаивал, нашептывая мне на ухо нежности. Кажется, он совершенно не брезговал. Он трогал, массировал и вылизывал, находил самые чувствительные точки и уделял им максимум внимания.

Когда мне показалось, что я больше не могу, что мое тело физически не может вынести столько наслаждения, он перенес меня на кровать. Черные простыни, усыпанные лепестками роз, зажженные свечи на прикроватных столиках и все это — для меня одного.

В нем не было животной страсти, не было жадности и грубости. Либо он очень сильно сдерживался, либо вовсе не был человеком, которого привлекает жесткость в постели. Он играл со мной, любил меня, поощрял каждую мою попытку ответить, разрешал прикасаться к нему, как я того пожелаю, шептал, как сильно я ему нравлюсь, как долго он ждал меня.

Люди говорят про седьмое небо счастья. Для меня седьмым небом оказались его объятия, из которых он не собирался меня выпускать. Жар его тела, пот на его коже, хриплые, гортанные стоны. Мое счастье не было чем-то эфемерным. Оно имело физическую оболочку, крепкое телосложение и красивое лицо. Оно носило имя, мое счастье. Имя, которое я никогда не забуду.

Он думал, что у меня было много партнеров и все же обращался так, словно все что происходит для меня впервые. Поэтому боль быстро потерялась в непередаваемых ощущениях эйфории, в странном сочетании сладкого мучения и острого удовлетворения.

Он успокаивается только тогда, когда я чуть ли не начинаю терять сознание от усталости.

— Отдыхай, Ангел, — сипло просит он, продолжая сжимать меня в горячих объятиях. Целует в висок напоследок, утыкается носом мне в шею.

Я ничего не отвечаю. Сил не остается даже на улыбку. По всему телу расплылась тяжелая нега, глаза слипаются, не смотря на то, насколько сильно я не хочу засыпать.

Все прошло так быстро. Слишком быстро, чтобы просто уснуть.

Дыхание мое выравнивается, когда я еще пытаюсь побороть сон. Уже в полудреме я чувствую, как он осторожно отодвигается, как бережно и задумчиво водит кончиками пальцев по спине. Еще раньше он заметил синяки, и хоть взгляд его на секунду посуровел, он ничего говорить не стал.

Зато говорит теперь. Тихим и ласковым голосом, а я даже не знаю, наяву ли все происходит, или его слова уже генерирует одолевающий меня сон?..

— Наверное, ты бы посчитал меня сумасшедшим, если бы я сказал, что ты снился мне? Если честно, я не помню из сна ничего, кроме твоего силуэта и одежды. Ты постоянно стоял ко мне спиной, медленно уходил, а я зачем-то звал тебя.

Он горько усмехается.

— Так странно. Ведь я совершенно ничего о тебе не знал. А как только увидел, не смог пройти мимо… и не жалею. Анжело… Мой Ангел, из каких бед я должен тебя вытащить, чтобы ты обернулся?..