========== Ангел и Валентин ==========

Я вижу его каждую ночь.

Размытое, склонившееся передо мной лицо, что я никак не могу разглядеть, кажется смутно знакомым. Оно прижимается к моей шее, жарко прихватывает кожу губами. Чужие руки обнимают меня, пальцы зарываются в волосы, в то время как по всему моему телу проходит приятная дрожь. Я чувствую биение его сердца, быстрое, гулкое.

Он парализует меня. Он заставляет подчиняться, поддаваться мучительному наслаждению.

И когда мне кажется, что я вот-вот увижу его лицо… начинаются крики. И каждый раз я просыпаюсь.

— Да не трогала я! Ау! А-а-а-а! — визг перерастает в болезненное верещание.

Я вскакиваю с постели раньше, чем успеваю отойти ото сна. Это уже привычка: слетать вниз по лестнице, перепрыгивая через пустые бутылки и грязные кучи нестиранного белья, врываться в обшарпанную гостиную, где в очередной раз пьяный отчим дерется с моей матерью.

Он крупный мужчина. Высокий, с лишним весом и вечно искривленным от недовольства лицом. Оно абсолютно тупое, его лицо. В поросячьих глазках ни намека на светлую мысль, в них нет даже крупиц здравого смысла. Зато есть всепоглощающая ярость.

— Не трогай ее! — реву я, впрыгивая перед рыдающей на полу матерью. Она тут же начинает цепляться за меня, сквозь слезы шептать мое имя, будучи в пьяном угаре. Я давно не видел ее трезвой.

— Пошел вон! Тварь! Дерьмо собачье! — он переключается на меня мгновенно. Хватает за грудки, отшвыривает в сторону и нависает надо мной, чтобы хорошенько проучить.

Мне кажется, я давно перестал чувствовать боль. Так же, как и сопротивляться. В конце концов я сам решил стать громоотводом.

Я столько раз хотел убежать от их ссор. От запаха перегара и бесконечной ругани. Иногда мне кажется, что им на самом деле так нравится. Что все мои усилия и прыжки под горячую руку отчима бессмысленны. Сперва он оттаскает меня за волосы, врежет пару раз, потом напьется под мамин плач. А под вечер в скупом алкогольном приступе нежности он начнет ее успокаивать. И после криков боли пространство заполнят стоны агрессивного наслаждения. А затем они уже вместе продолжают накачиваться спиртным и хохотать под грохот телевизионных передач. Будто ничего страшного вовсе не происходило.

— Тупая… скотина! — отчим срывает на мне буравящую его злость, выбивает воздух их легких, нанося хаотичные удары кулаками. Он пытается перевернуть меня, но я не поддаюсь: сгруппировался на полу, крепко поджав все конечности, втянув шею и надежно спрятав в руках голову. В такие моменты я словно выхожу из реальности, вижу себя со стороны, выпятившим спину под руки отчима.

Я представляю себя черепахой. Вижу вместо спины тяжелый, надежный панцирь с желтоватыми разводами, не позволяющий сломать мне позвоночник. И убеждаю себя, что мне не больно.

Раньше, когда у мамы были просветы, когда Джерри еще не затащил ее в зависимость, она пыталась остановить его. Вызывала полицию, выгоняла из дома. Говорила мне, что подобного больше никогда не повториться. Но стоило ему вернуться с цветами и клятвами, что все изменится, она принимала его, чтобы вновь пройти по до автоматизма отрепетированному сценарию. И пусть я уговаривал ее уехать, умолял начать новую жизнь, она только говорила, что я ничего не понимаю. Что она действительно любит его и людям необходимо давать шанс. Она говорила, что расстаться с тем, кого любишь всем сердцем, нелегко. Что мы должны работать, чтобы что-то наладить в жизни.

А сейчас она только плачет и просит его остановиться. Может, именно так она считает правильным жить. Только вот мне так не хочется. Я считаю это предательством.

И все равно каждый раз бегу к ней на выручку.

***

Я медленно петляю по темным улочкам Нью-Йорка. Брожу злачными, бессердечными тропами, в поисках возможных проблем. Быть может, на меня нападут и, если не убьют, то отправят в больницу, где я наконец-то смогу позволить себе отдохнуть.

Я бы ушел сам, да совесть не позволяет.

Совесть и сны.

Больше мне ничего не страшно. И словно чувствуя мое состояние, люди сторонятся меня. Недовольные, подозрительно косящиеся, они только поправляют капюшоны и позволяют мне пройти мимо, не допытываясь кто я и что здесь забыл.

Даже обидно.

Подошвы ботинок вязнут в грязном, черном снегу. Проезжающие мимо машины поднимают брызги, сигналят. Где-то вдалеке слышны сирены скорой помощи, из приоткрытых окон многоэтажек разносится чья-то ругань. Нью-Йорк никогда не спит. Этот город шумный, жестокий и никогда уже не поменяется.

Наверное, если бы не мои сны, совесть не смогла бы одержать верх. Иногда мне кажется, что я застрял в адском круге, настолько ровном и гладком, что нет ни единой зацепки остановить его. И только ночью, когда весь мир на секунду стихает, я чувствую крепкие объятия, не позволяющие мне с головой провалиться в бездну. Они настолько надежные, что кажется, я действительно смогу устоять.

Ощущение настолько сильное, что даже спустя пару лет одного и того же сновидения, я до сих пор испытываю сожаление, когда просыпаюсь. Сожаление и обиду, что не могу разглядеть лица человека, прикосновения и губы которого помню так ясно, словно ощущал все в реальной жизни. Я видел его глаза, его игривую ухмылку на правильных губах, его темные волосы, я помню столько деталей и все равно не могу сложить четкий образ. Как по волшебству детали теряются, отталкиваются друг от друга, как магниты, отказываются собираться воедино. И чем сильнее я пытаюсь, тем более размытым вижу мужчину из сна.

Прямо как в жизни. Инициатива наказуема.

Я боюсь, что он перестанет мне сниться.

Боюсь заснуть и не увидеть ничего, кроме тьмы.

Февраль такой холодный. Ветер пробирает до костей, от него немеют и болят пальцы. Но я продолжаю идти, пока ноги сами не приведут меня к дому. Обычно я прихожу глубокой ночью, когда точно уверен, что не услышу ничего, кроме громкого храпа.

Как же хочется однажды просто не вернуться.

Я не сразу замечаю, что возле меня притормаживает машина. Кажется, водителю несколько раз приходится окликнуть меня, потому что я реагирую только тогда, когда меня грубо дергают за руку.

— Смазливое личико, тебе уши заложило? — я вздрагиваю от слишком знакомого голоса. Низкого, нетерпеливого, нагловатого, и в то же время настолько родного, что сердце съеживается.

Мне даже повернуться к нему боязно. Кажется, что я до сих пор во сне, что только увижу его лицо, как оно тут же распадется, превращаясь в смазанную картину акварелью. Останутся только очертания, как в запотевшем зеркале.

— Сколько ты стоишь? — четко произносит он, чуть сильнее сдавливает мое запястье, и я все-таки нахожу в себе силы повернуться к нему, от чего сердце мгновенно замирает.

Как в сказке, словно разрушенное проклятье, я вижу лицо, которое так отчаянно стремился разглядеть в царстве снов. Ясные, карие глаза, задумчиво прищуренные, острый прямой нос, создающий впечатление волевого и несгибаемого человека, чувственный изгиб пухлых губ, что сейчас кривятся в снисходительной насмешке. Его черты лица мягкие, выразительные, темные волосы редкой челкой спадают на лоб.

Я не ошибся. Узнал по голосу, что каждую ночь шептал мне ласковые слова, согревающие душу и сердце. И никак не могу отвести от него взгляда, не могу заставить себя ответить. Все кажется нереальным, не настоящим, а сердце бьется так быстро, что в груди больно.

Я сплю. Я до сих пор сплю. Это не может быть правдой. Так не бывает, так происходит только в фильмах или в книгах, но никак не в реальной жизни. Меня не задевает, что он принял меня за проститутку, не пугает его грубая хватка. Я просто не могу поверить, что это он.

Наверное, я смотрю слишком долго. Он склоняет набок голову и поджимает губы. Его взгляд сфокусированный, оценивающий, он словно сканирует меня, мгновенно считывая всю необходимую информацию.

— Не похоже, что ты под кайфом, — наконец говорит он, — слушай, если тебе не интересно, скажи сразу. Я никого заставлять не собираюсь.