Мне так хочется, чтобы именно мне досталась эта улыбка.

— Угощайте ее каждый раз, если она захочет спрыгнуть, но не скармливайте все сразу. Мириам не нравится, когда трогают живот или основание хвоста, а вот шея и места за ушками — ее любимые. Приятного аппетита и времяпровождения!

Официантка тут же откланялась и удалилась к другому столику.

Я же принялся за набросок, лишь изредка попивая свой кофе и отламывая кусочки чизкейка. Обычно я не люблю есть, когда рисую, но мне не хотелось, чтобы ты ждал меня. А ты бы точно ждал, потому что, увлеченный урчащей на твоих коленях кошкой, совсем незаметно съедаешь весь чизкейк, да и латте в красивой, прозрачной кружке, больше напоминающий стакан, стремительно исчезает.

Я бы улыбался, наблюдая за тобой, но не мог. Мое сердце замирает каждый раз, когда ты делаешь глоток, приподнимая голову, и кадык плавно движется на твоей довольно тонкой шее. На твоих щеках легкая щетина, каштановые волосы выглядят настолько шелковистыми, что мне хочется запустить в них свои пальцы, прижаться головой, вдыхая аромат мятного шампуня, который я уловил еще в салоне твоей машины.

Я честно стараюсь сконцентрироваться на рисовании, и наброски гладкой, треугольной мордочки рождались один за другим. Вот она смотрит на тебя, задрав подбородок, вот внимательно глядит на лакомство, которым ты дразнил ее, вот обтирается щекой о твою приоткрытую ключицу, видневшуюся из-под черной рубашки, прикрывая один глаз, носом задевая серебряную цепочку. Боже, я хочу стать кошкой.

Я не сразу понимаю, что на очередном наброске кошка становится очень маленькой, а кроме нее появляются твои жилистые руки, чувственные и красивые, широкие, расправленные плечи, приоткрытый ворот рубашки, как, словно сами собой, вырисовываются очертания твоей шеи, квадратный подбородок, тонкие, чуть приподнятые в улыбке губы, где левый уголок чуть выше правого, да, вот так.

Твоя кожа гладкая. Она выглядит как бархат, к ней тянет прикоснуться. Провести подушечками пальцев, очертить ее рельефность, чтобы потом пройтись губами по той же траектории, каждый сантиметр припечатывая легким поцелуем, оставляя на тебе свой след, запах, воспоминания обо мне…

— Ты закончил? — твой низкий голос выводит меня из оцепенения, и я осознаю, что снова жадно разглядываю тебя. Странно, я не слышу в нем прежней резкости, хотя он кажется немного раздраженным.

— Почти, — я быстро возвращаюсь к наброску, переворачиваю его, чтобы начать новый, — последний рисунок, и мы сможем идти.

Успокойся, Колин, немедленно! Сейчас не время и не место фантазировать, проблем не оберешься. Минуты мысленной борьбы текут медленно, карандаш трепещет в моей руке, оставляя толстые, даже резкие линии, совсем не похожие на те, что я рисовал раньше.

— Я не могу понять, чего ты добиваешься.

— Тебя, — просто отвечаю я, не отрываясь от зарисовки спящей мордочки, которую ты ласково чешешь за ушком.

— Но ты ведь понимаешь, что это бессмысленно, — напоминаешь ты тихо, и я поднимаю на тебя взгляд. Твой голос спокойный, человечный, словно ты говоришь со мной. Не с незнакомцем, а с тем, кто понимает тебя лучше других, от чего по телу расползается тепло, хотя слова твои и жестокие. Ты смотришь в сторону.

— Я не считаю, что это бессмысленно, — говорю медленно, но уверенно, — и не понимаю, почему ты так думаешь.

— Я говорил тебе, почему.

— Я посчитал твои аргументы неубедительными.

— И поэтому ты продолжишь разбивать чужие сердца? — слова хлесткие, острые, иголками впиваются в сердце. Но я не сдамся.

— Да. Именно поэтому, — отвечаю грубее, чем хочу, но ты все равно не смотришь на меня. — Я жестокий, но разбиваю только одно сердце. А наши с тобой собираюсь уберечь.

Ты снова молчишь. Поджимаешь губы, и меня неожиданно озаряет мысль, которую я тут же озвучиваю, потому что чувствую, что это правда:

— Любить на самом деле и хотеть любить — две совершенно разные вещи.

Его губы приподнимаются в ироничной, холодной усмешке:

— И ты хочешь, чтобы я тебя любил.

— Да, хочу. Чтобы ты понял разницу.

— Это твои картины? — ты переводишь тему так резко, что я на секунду теряюсь.

— Мои. Нравятся?

— Ни капли.

Твои слова задевают, но я прикрываюсь улыбкой, как надежным щитом. Потому что это вся защита, которая у меня есть.

— Ты очень упрямый.

— С кем поведешься.

— Тогда «ведись» со мной, Морган Харт. «Ведись», пока не наберешься всего остального.

— Ты ведь пожалеешь, Колин.

Ты смотришь на меня, и сердце мое делает тройное сальто от твоего взгляда, от голоса, которым ты произносишь мое имя. Твоя оборона трещит по швам, я вижу это так же четко, как и кошку на твоих коленях.

***

Я читал, что чем больше соулмейты проводят времени вместе, тем тяжелее им находиться порознь. Это химия, присущая исключительно связи родственных душ. Даже поначалу презирая друг друга, если соулмейты не желают оставаться вместе, привыкни они находиться рядом, то уже не смогут нормально жить раздельно. Это сродни зависимости, от которой невозможно избавиться.

Поэтому правительство делает все, чтобы убедить людей в правоте судьбы. В то, что Имена, проступающие на их руках, действительно принесут счастье. Сейчас многие в это верят, встречают предначертанных судьбой и действительно находят счастье, совсем как мои родители.

Но не все. И одна из причин — позднее проявление Имени. Когда человек учится жить один или разделяет свою жизнь с другим, когда привыкает к своей повседневности и не собирается ее менять, внезапно появившееся Имя воспринимается с ужасом. Но здесь двоякая ситуация: один из соулмейтов может до сих пор желать встречи со вторым. Чтобы учесть желания двух сторон, правительство обозначило минимум общения, который не может быть проигнорирован, если вторая половина желает встречи.

Так произошло и у нас с тобой. Гуляя с тобой по парку недалеко от моего дома, что достаточно надежно спрятан от людских глаз, я все не могу перестать думать над словами Грега.

Правильно ли я поступаю, игнорируя желания Моргана, даже зная, что чувства ко мне будут более настоящими, чем те, что у него сейчас? Ведь не даром проявляются Имена на наших запястьях. Мысли роятся в моей голове, и я никак не могу избавиться от них. Я знаю, что Морган мое счастье, потому что полностью осознал и признал его, как соулмейта. Но отчего он настолько упрям? Неужели тот человек настолько для него важен? Важнее, чем личное счастье?..

Я стараюсь успокоить свое сердце, но смутное предчувствие все никак не оставит меня.

Весеннее небо по-прежнему хмурое. Тропинка, по которой мы идем, узкая, поэтому я шагаю впереди, вглубь маленького парка без скамей. Он похож на лес, этот парк. Деревья по обе стороны, только начавшие зеленеть и раскрывать свои почки, кустарники, трава, что еще не восполнила свои цвета силой солнца. Ни одной машины не слышно вдалеке.

Я веду тебя к месту, которое открыл для себя в прошлом году. Еще немного, и мы выйдем на поляну, которую пересекает заброшенная железная дорога, поросшая травой. Сейчас там еще нет цветов, но летом здесь все пестрит яркостью красок. И именно тогда я хотел бы вернуться сюда с тобой вместе. Чтобы насладиться красотой, будучи парой. Настоящей.

Я останавливаюсь у маленькой арки, сплетенной из веток двух деревьев, словно обозначая вход в сказочный мир.

— Мы пришли, — говорю негромко и оборачиваюсь на тебя. — Хочешь зайти первым?