— Дрянь! Как ты смеешь угрожать после того горя, что уже причинила нашей семье?!

Она так кричит, что все вокруг оборачиваются. А я даже не наклоняюсь за листком бумаги — и так понятно: это мое письмо к Винсу Лайту, переданное через Мэгги. Об адвокатах. Вот только там никакие не угрозы. Я писала, что если они не прекратят, то и мы будем вынуждены защищаться. А теперь попробуйте рассказать об этом гостям мэра, которые вытягивают шеи в попытке услышать как можно больше. Оглядываясь по сторонам, вижу множество обращенных на нас взглядов, и еще пробирающихся ко мне Лео и Гастона.

— Не вздумай снова подойти к моему сыну, или я потребую запрета на приближении в суде. Гадкая совратительница!

Последние слова врезаются в меня с куда большей силой, чем было запланировано, потому что именно такая я и есть. Гадкая совратительница. Я причинила вред не только виноватым, но и другим. Те, кто потерял работу из-за моего вмешательства, например. В том, что мы делаем, не так много добра, как можно подумать…

— А в этом городе принято устраивать самосуд, как я посмотрю, — шелестит Гастон, вырывая меня из состояния странного оцепенения. В руках у куратора клочок бумаги, брошенный в меня оскорбленной матерью. Прочитанный. — Но как только зашла речь о защите гражданских прав и законных представителях, появились ложные публичные обвинения. — Миссис Лайт открывает рот, чтобы возразить, но Гастон ее легко перебивает, причем таким тоном, что у меня на коже появляются мурашки. — Вас мы уже послушали, а я не закончил! Насколько мне известно, ваш сын умолял Таю не обращаться к адвокатам и урегулировать все мирным путем, и она ответила, что если вы продолжите в том же духе, то мы будем вынуждены так поступить. Как видно, за ум вы не взялись. На что вы надеялись, приходя сюда? Какое отношение имеете к происшествию? Вы что-то видели на стройке или имеете доказательства вины моей жены? Или, может, вы пострадали? Думаю, дело в другом. Вы просто не можете простить себе, что не сумели собрать сумму, достаточную для поступления вашего отпрыска в колледж, что позволило бы работать в менее травмоопасном месте. И ищете на кого бы свалить вину.

— Да как вы смеете?! — ахает она.

— Оставьте нас в покое сейчас же! — велит Гастон, жестом веля Лео увести меня с праздника. — Или мы будем требовать компенсацию за публичное оскорбление!

По пути домой, я все еще слышу его слова. Но они были сказаны не ради меня, просто так было нужно. Сейчас, в свете цифр на приборной панели, профиль Гастона выглядит откровенно угрожающе. Он не сказал мне ни слова с тех пор, как сел в салон автомобиля, и я знала, что он зол. На меня.

Я видела, как кто-то выставил миссис Лайт с праздника, а затем закрыл ворота сада, отрезая путь простым смертным. И видела, как мэр пытался поговорить с Гастоном до отъезда, но я отвернулась, не желая слушать очередную попытку загладить вину и вытянуть из четы Сайтен денежки. Мне было не до того. Не покидало ощущение, что я снова все испортила, и ситуация вышла из-под контроля.

Глупая и смешная Элизабет Дженссен никогда меня не покинет. Она живет глубоко внутри, под множеством фальшивых личин, и все еще иногда прорывается на поверхность.

Когда машина останавливается, я затравленно поворачиваюсь к Гастону, и он отвечает мне настолько непроницаемым взглядом, что сердце на секунду замирает от страха.

— Лео, оставь нас.

— Гас, слушай… — кажется, пытается вступиться за меня тот.

— Иди в дом! — повторяет громче куратор.

Лео ничего не остается, кроме как подчиниться. И правильно. Я бы тоже сбежала. Впасть в немилость комиссии — это одно, но разочаровать Гастона и лишиться его поддержки… Это просто полный крах по всем фронтам.

Дождавшись, пока в гостиной загорится свет, куратор стремительно вылезает из машины и с намеком распахивает передо мной дверцу. Не в силах совладать с дрожащими руками, со второй попытки накидываю на плечи жакет и следую вглубь сада за Гастоном, и дальше — к озеру. Сегодня оно спокойное, ветер слабый. Словно в насмешку над бурей, которая едва улеглась несколько секунд назад.

— Я предупреждал тебя не связываться с Лайтами! — рычит Гастон, явно пытаясь взять себя в руки.

— Ты сказал не ходить к нему. А я надеялась, что он успокоит мать! И написала письмо!

— Успокоит мать? Она успокоится, только когда он на ноги встанет и запрыгает снова. Ничто другое не сработает! — рявкает он. — Она неправа, но это неважно, потому что двадцатипятилетний парень размером с маленький шкаф все еще ее ребенок. Она будет нас ненавидеть, будет вести себя, как идиотка, будет настраивать и агитировать против нас весь город. Просто потому что она мать! Это инстинкт.

Мне тяжело представить себя на месте матери. Потому что я совсем не такая, моя жизнь не такая, и мой опыт… Я не держала на руках маленький комочек, не баюкала его и не смотрела, как он рос и становился старше, наполняя невероятной гордостью. Я не мучилась мыслями, что найдется человек, которая погубит моего ребенка, в которого вложено столько любви и заботы… Но, может быть, Гастон прав. Я и сама лучше всех умею терять голову под влиянием эмоций. Например, виртуозно отметаю здравый смысл там, где дело касается даже детской, неоформившейся любви. Не факт, что я бы на нее месте не растерзала обидчиков зубами и когтями.

Вздрагиваю от одной лишь мысли о ребенке, а сердце болезненно сжимается. Это все не мое. Не мое, не мое, не мое!

Прячу глаза.

— Так, завтра мы с мэром договоримся о возобновлении работ, привлечем адвокатов и постараемся сделать так, чтобы все забыли о Винсенте Лайте. И ты тоже. Мы не были виноваты. Повтори.

— Я и не думала, что были!

— Повторяй, — прерывает он меня.

— Мы не были виноваты. Не были! Доволен?

— И мелодрам больше не будет. Тоже повторяй!

— Мелодрам больше не будет, — закатываю глаза.

— Теперь Висент Лайт и его матушка станут заботой адвокатов. Больше я о них слышать не должен. Ты поняла?

— Угу, — бормочу.

Удовлетворенный сговорчивостью, Гастон притягивает меня к своей груди, и я с облегчением обвиваю его руками. А ведь я действительно боялась, что он пошел топить меня в озере… Или что передумает по поводу нового Орлеана. Запрокинув голову, смотрю на его губы, но не решаюсь дотянуться. Пусть взрыв куратора был далеко не такой мощный, как представлялось сначала, я не на шутку испугалась.

— Думала, ты меня прибьешь, — говорю, всхлипнув.

— Иногда я тоже так думаю, — признает он.

Мы стоим на берегу еще минут двадцать в полном, но не тягостном молчании. Тем не менее, почему-то впервые за долгое время хочется плакать…

Глава 12

Возобновление работ стало настоящим подарком. Может быть, реконструкция концертного зала, которая не имела цели завершиться точкой, и не являлась хорошим занятием, но меня успокаивала. После бесцельного скитания по дому я чувствовала себя полезной и нужной хоть кому-то. Неожиданным и очень приятным бонусом также явилась оттепель в отношениях с бригадиром, который, узнав о выходке миссис Лайте, встал на мою сторону, закономерно перетянув за собой некоторых подчиненных.

Хорошая погода позволила закончить демонтаж кровли и приступить к разбору завалов внутри здания и исследованию наиболее разрушенных помещений. В какой-то момент я нашла старую, неразграбленную подсобку, в которой до сих пор хранились разное старье, а поскольку эксперт по древностям в семье Сайтен не я, то было решено показать потенциальный антиквариат Гастону. Пара стульев, старые, рваные кулисы с золоченными кисточками, смычок… несколько сломанных рам и, внезапно, покрывшееся плесенью от сырости полотно. Разумеется, его мы достали первым и, едва перевернув, замерли. На обратной стороне значилось, что это портрет Оуэна Мюррея.

— Я думала, он был симпатичнее, — фыркаю, разглядывая изображение не слишком худого, рыжего мужчины с длинным носом. — А, в общем-то, ничего особенного.