И вот это, как раз, не ложь.

— Разница в возрасте с годами стирается, — пожимает плечами Кили.

Она права. Теперь я уже не смотрю на Гастона, как на всезнающего и всемогущего. Восхищаюсь, но не слепо, а совершенно осознанно. Не потому, что хочется, просто иначе не получается. За поступки, а не из-за необходимости дать определение себе.

— Если захотите продать эту картину, уверена, папа ее с удовольствием повесит в каком-нибудь музее. А может и дома. В любом случае это значительно лучше половины всего, что там имеется. Ой… — восклицает Кили, внезапно осознав, что выразилась о моем творчестве не очень корректно.

Рассеянно улыбаюсь ее извинениям, а сама мысленно вздыхаю. Ведь дворик получился неплохо… правда неплохо.

После того, как Кили покинула наш дом, мне позвонил мэр. Он надеялся застать Гастона, но, поскольку тот на время полета отключил телефон, Андерсон с ним связаться не сумел и решил уместным извиниться передо мной. Оказывается, он понятия не имел, кого именно назначили расследовать происшествие на стройке, недоследил, и ввиду явного конфликта интересов велел отстранить Фроста и провести разбирательство по данному вопросу. А еще мэр, конечно, ничуть не настаивает, но неплохо бы намекнуть моему мужу, что он ни при чем, и надеется на отсутствие обид и на незыблемость договоренностей…

Выслушав не без веселья речи мэра, я уже думала — все, но вдруг позвонила миссис Лайт. Она назвала нас разрушителями судеб, фанатично выпалила, что правосудие восторжествует, а затем бросила трубку. Я ей не мешала, но, расстроившись, чуть не выбросила уже начатое письмо-ответ для Винса Лайта. Не из-за его матушки, конечно, а от отчаяния. Фактически, то, что мэр нас прикрывает, лишь подчеркивает проблему дифференциации: смотрите, они особенные. И любви это нам не добавит. Пора признать, что снискать расположение общества нам навряд ли удастся. Смиримся. Благо, прицел на городскую верхушку, с которой отношения пока не испорчены.

Эти события я перебирала в памяти по пути в аэропорт. Пока Гастона не было, задание будто искусственно стояло на паузе, и мы с Лео сдерживали его ход, как могли, но это неправильно. Машина уже едет с горки, и если мы хотим проехать как можно дальше в рекордные сроки, то не нужно давить на тормоз! Как же все не вовремя случилась Ив… Да и мы с Гастоном тоже не вовремя свою игру затеяли. С ума сошли, видимо. Нужно думать о другом, а я кусаю губы от предвкушения в одной лишь надежде, что под помадой не будет видно покраснений…

И платье надела красивое. Очень красивое, памятуя о том, что Гастон хотел видеть меня утонченной… А я хочу, чтобы ужасно чувство неизвестности испарилось.

Что мне сегодня скажет куратор? Или он уже передумал? Может, и к лучшему, если передумает. Из-за него я уже собирала себя по осколкам однажды.

Прошлое расставание меня сломало. Перестроило всю мою систему на один лишь рефлекс: не допустить боли снова. Я уже говорила, что если бы не приказ комиссии, я бы никогда не осмелилась приблизиться к Гастону. Я наблюдала бы издалека, поклонялась, спорю, лучше слушалась бы приказов… С другой стороны, была бы полностью от него зависима, доверяла бы его суждению больше, чем собственному. Именно этот болезненный разрыв, заставивший меня избегать Гастона на протяжении десяти с лишним лет, научил меня самостоятельно думать и действовать. Возникавшие рабочие проблемы я решала своими силами. Иногда очень сложно и тяжело, но… я научилась нести ответственность за собственные действия и решения. И сейчас, когда я вынуждена полностью подчиняться приказам куратора — даже в мелочах — это оказывается на удивление сложно. Солистка — не командный игрок. Даже если приходилось работать в команде, темп задавала я. А сейчас лидирует Гастон. У него своя тактика, свои методы, и чтобы с ними примириться, нужно время… вот почему я ослушалась и пошла к Винсу Лайту. На любом другом задании у меня не было бы поддержки всемогущих адвокатов и штаба, готового выполнить любой каприз в ущерб сну и отдыху. На любом другом задании я бы выкручивалась, как могла, как в последний раз…

Например, второе мое задание было адом. Меня выдернули из Лос-Анджелеса, где мы с Арчи проектировали стадион, и перекинули в Техас… Нет, не Техас, а Чертов Техас. Дело о стероидных напитках, в которые на производстве добавляли запрещенные препараты. Я тогда впервые осталась полностью одна. Без Арчи, без поддержки команды… И я была слишком молода, неопытна и обыкновенна, чтобы большие боссы обратили на меня внимание с одного взгляда, ткнули пальцем и сказали: вот она, ее-то мы и ждали всю жизнь. Они летали на другой высоте. Я билась о закрытые двери их приемных два месяца, но раз за разом проваривалась. И все равно не звонила Гастону и не жаловалась. Хотя писать письма о том, что результата нет, было весьма унизительно. А потом встретила журналиста, который тоже искал доказательства. Он был куда более простым парнем, очень классным. То, что я была вынуждена воспользоваться его расположением, чтобы сдать боссам и обратить на себя внимание, я считаю самым отвратительным поступком в жизни. Даже когда влезла в окно с Риком, я была скорее пассивным наблюдателем, а здесь… Но я не знала другого способа выполнить задание, мой бюджет был ограничен, из активов только шпильки да мини-юбка. Единственное, что оказалось в моих силах — проследить, чтобы он удачно устроился в жизни, пройдя программу по защите свидетелей. Для этого пришлось чуть-чуть поднажать на Гастона, но он мне это позволил, потому что иного способа избежать взрыва не существовало.

Это было восемь с половиной лет назад, тогда я стала настоящей солисткой. А теперь вынуждена вести тайную переписку с Винсом Лайтом вместо того, чтобы прийти и переговорить лично, так как куратор не дает добро….

Гастон сразу замечает меня в толпе и быстрым шагом направляется ко мне. Он бросает спортивную сумку прямо на пол и, обхватывая руками шею, прямо поверх волос, целует. Будто год не видел, а не два с небольшим дня. И я бы соврала, если бы сказала, что хочу разбираться в его мотивах… Он ведь сказал, что хочет продолжения, значит, какой-то процент нашего поцелуя… честен.

— Поехали домой, — тихо говорит Гастон, едва отрываясь от моих губ, обжигая их словами.

Я чуть хмурюсь, надеялась, что он скажет мне все на месте, как и обещал, но ничего не говорю, просто веду куратора к машине и открываю багажник, дожидаясь, чтобы он бросил туда сумки. Однако Гастон не спешит, стоит, забросив сумку на плечо, и разглядывает меня сквозь солнцезащитные очки.

— Ты сегодня потрясающая, — говорит он.

— Всего лишь платье и туфли, — пожимаю плечами, ничуть не кривя душой.

— Но они для меня, — парирует Гастон, и с этим не поспоришь. Наряжалась я, думая о нем.

— Для тебя, — киваю, старательно скрывая эмоции, а их очень много.

Я так долго прятала от куратора себя настоящую, что сейчас, озвучивая мысли, чувствую себя голой.

Он так ничего и не сказал мне, не предложил, но уже проворцирует на откровенность. А ведь рефлекс побороть непросто, так и тянет снова закрыться, отстраниться… Гастон мне это позволит, он будет разочарован моей трусостью, но точно даст сделать шаг назад.

Приходится сделать над собой усилие, чтобы выдержать этот взгляд спокойно. Помню, как в юном возрасте, обнаружив на себе фокус внимания симпатичного парня, я тут же подворачивала ногу или начинала теребить пуговицы на одежде, от дискомфорта… Я была уверена, что однажды овладею искусством кокетства, что стану одной из тех красоток весом по сто фунтов [45 кг], пять из которых приходится на накладные ногти и ресницы, но только не сейчас, а позже, когда-нибудь, однажды. В жизни бы не подумала, что буду стоять посреди парковки в дорогом бордовом платье и туфлях, что держатся всего на паре ремешков, под пристальным взглядом красивого мужчины, старательно скрывая от него тот же самый дискомфортно, что и раньше.

— Садимся? — спрашиваю.