— Ты понимаешь, что будет, если комиссия узнает? — спрашиваю я негромко.

— Пожалуй, получше твоего, — выразительно выгибает бровь Гастон, уже забираясь пальцами под мою кофту на спине. — Но мы ведь будем просто целоваться…

Просто целоваться.

Да, я верю, что можно просто целоваться, большинство людей так и делает. Прикосновение, несколько движений губами, неловкие попытки не столкнуться носами, когда клонишь голову вбок, потом подключается язык, бестолково засовывается в рот несколько раз, а потом… поцелуй теряет актуальность, и за неимением других вариантов горе-любовники переходят к дежурным поцелуям других частей тела, перемежая их с раздеваниями. Экспозиция, завязка, кульминация, развязка. Вот что такое просто целоваться. Но при удивительной распространенности этого феномена, кроются мириады поцелуев, наполненных смыслом. Неуклюжие и долгожданные первые прикосновения губ любимого человека, жадные и отчаянные поцелуи встреч, коими полнятся перроны и аэропорты, болезненные, рваные и запретные поцелуи измены — первые предвестники разъедающей близости. Их вполне достаточно разных, чтобы не пресытиться никогда… Но все же я о другом.

Вы знаете, как довести человека до полной потери самообладания с помощью одного лишь контакта губ? Вы знаете порог, после которого теряете разум сами? Губы на вкус разные. Нижняя — сочная и гладкая, а верхняя подвижная и неуловимая, а если повторить трюк Питера Паркера и Фелисити Джонс с поцелуем валетом, то ощущения будут совсем иными… Я могла бы рассказывать об этом очень долго, но что толку, если практику не заменишь?

Мы целуемся долго и неспешно, как в учебнике имени самого Гастона, и я должна была бы этим наслаждаться, но не выходит. Руки так и тянутся к одежде, которая лишняя, неожиданно неприятная… Мы настолько просто целуемся, что кровь стучит в висках, и в горле зарождаются стоны.

Временами Гастон отрывается, давая нам обоим время остыть, снизить градус… А затем вновь. Но это работает паршиво, и с каждым разом мы заходим чуть дальше, и вот уже мои губы на его лице: на скулах, подбородке, а сама я стою на коленях по обе стороны от его ног, обхватывая лицо руками, заставляя сильно запрокинуть голову, чтобы прижаться как можно теснее. Грудью к груди. Тишину разрезают лишь шумные выдохи и тихие стоны, которые только сильнее распаляют и без того тлеющую агонию. И от одежды уже больно, кресло стало запредельно неудобным.

— Пойдем, — шепчу на выходе и тяну его, пытаясь встать.

Но он не позволяет. И не спрашивает, куда я пыталась его увести: подхватывает на руки и укладывает на пол, просовывает руки под мою кофту и стягивает бюстгальтер прямо под ней. И улыбается, прикрывая глаза от удовольствия.

— Мы просто целуемся, — напоминаю хрипло.

— А разве нет? — интересуется он, лаская мою грудь. — Тогда целуй более отчетливо.

И я целую, обхватывая его торс ногами, а руками — лицо. Как давно это было в последний раз? Очень, но так ярко помнится и по сей день. Я не хочу признаваться даже себе, но, видимо, какая-то часть меня до сих пор влюблена в Гастона. Ну вот и все: я призналась.

Словно услышав мои мысли, куратор окончательно стягивает с меня кофту и смотрит. Болезненно так. Едва взглянув в лицо Гастона, я забываю, как дышать, а он опускается сверху и делает такое движение… клянусь, не будь мы оба в джинсах, он бы вошел в меня. Но, видимо, мы все же просто целуемся. Целуемся и тремся друг о друга, как подростки или какие-нибудь петтинговые извращенцы. Он подхватывает меня под поясницу и выгибает к себе навстречу, заставляя откинуть голову, и впивается губами в шею до боли. Должно быть, засосы останутся.

Но мы просто целуемся.

Пока он, забывшись, не начинает ласкать мне грудь языком, а я не обхватываю ногами его талию, лишь больше усиливая давление. Пока Гастону не приходится заткнуть мне рот, чтобы Лео не услышал, как я кричу от удовольствия.

Глава 10

Сегодняшнее утро встретило меня лучами солнца, бьющими прямо в лицо. Мы забыли задернуть на ночь шторы, и я проснулась рано, от того, что в спальне стало слишком ярко. На часах было всего семь, но я не расстроилась: заснула в кольце рук Гастона и поняла, что не хочу из них выбираться. Никогда.

Знаете, в книгах и фильмах часто бывает момент, когда герою предоставляется возможность остаться в мире, созданном его воображением, самом-самом желанном, но нереальном. Мне хочется им крикнуть: идиоты! Как после этого вы собираетесь жить в реальности?

Я бы, пожалуй, не вернулась. Не к чему. Моя реальность состоит из четких указаний и шахматных партий, где нет места слабости. А в царстве грез я была бы самой любимой и беспомощной, позволила бы все решать мужчина. Ну ладно, преувеличиваю: ничего не делая, я бы умерла от скуки. Но я бы точно сделала все, чтобы быть любимой. Банально звучит? Даже пошло, наверное, но знали бы вы, как тяжело осознавать, что в этом мире нет ни единого человека, для которого ты был бы кем-то самым-самым.

Из странных грез меня вырывает звонок скайпа. Он будит Гастона, заставляет его подскочить на кровати, схватиться за телефон и с головой окунуться в новый день — день, где он снова мой странный и сдержанный куратор…

Я не сразу поднимаюсь следом. Сначала слежу глазами в попытке прочувствовать преображение из уязвимого мужчины, который просил моих поцелуев, в собранного и холодного руководителя сверхсекретной команды. Даже то, что он, разговаривая, не делает попыток одеться, ничуть не мешает ему казаться привычно неприступным… Между нами все закончилось? У меня нет ответа. Но сидеть здесь и ждать решения, будто виновная, точно не стоит.

— Мы сегодня без булок? — спрашивает меня Лео, едва вернувшись с пробежки заглядывая в кухню, где я готовлю завтрак.

На нем пропитавшийся потом спортивный костюм, который заставляет меня брезгливо сморщить нос.

— Без, — отвечаю неохотно.

— Да это победа! В кои-то веки меня послушали, — восклицает он совсем как мальчишка, а затем начинает воровато озираться: — А где Гастон? — спрашивает излишне легко, и я одним лишь усилием воли заставляю себя невозмутимо намазывать маслом тосты. Почему он спросил о Гастоне? Сколько он знает? Что-то слышал? Как я выяснила, происходящее в кабинете куратора, можно легко подслушать через дверь…

— Ему позвонили из штаба.

После этого признания Лео преображается: становится до смешного хитрым и подозрительным. Оборачивается, чуть сутулится и боком крадется ко мне, чтобы спросить:

— Ты слышала что-нибудь об Ив?

— Она благополучно вернулась в штаб, — пожимаю плечами.

Иногда так обидно знать, что за тебя бы не волновались, в то время как за других — сколько угодно.

— Слушай, прими душ, прежде чем по кухне прыгать, — говорю ему, не желая продолжать разговор.

— А ты понемногу вживаешься в образ сестрицы… — присвистнув, сообщает Лео.

Но не успевает сделать и пары шагов, как в кухне появляется куратор. Не знаю, когда Гастон успел собраться, но, хотя его волосы едва начали подсыхать, он уже переоделся в брюки, рубашку и блейзер. Весьма официальный наряд для завтрака. Обычно он ходит по дому в чем-то более уютном, и мне это по душе…

— Мне нужно лететь в Новый Орлеан, — объявляет он без предисловий, подтверждая мою догадку. — Билеты уже бронируют. Вернусь к юбилею миссис мэр. Лео, приведи себя в порядок, повезешь меня в аэропорт. Живее.

Казалось бы, ровный тон не должен придавать ускорения, но парень пулей вылетает из кухни.

— Что-то случилось? — спрашиваю негромко.

— Вчера Ив мне обещала быть хорошей девочкой и не упрямиться, а сегодня на рассвете ее застукали на выходе из штаба с чемоданом в руках, — закатывает глаза Гастон. — Поведу за ручку к мозгоправам, что поделать. Детки есть детки.

Рассмеявшись от несуразности заявления, возвращаюсь к приготовлению завтрака.

— Ты собираешься ее прооперировать?

— Сначала нужно получить заключение психиатра и сделать тексты. За пару дней не успеть.