— Гастон, если тебя в штабе нет, то что здесь делать мне? Я покину Новый Орлеан завтра же. Дома мне комфортнее. Потом, когда ты вернешься с задания, я тоже приеду и сделаю операцию. Так будет логичнее. Кроме тебя я здесь почти никого не знаю, а отношение к солисткам… сам знаешь какое.

— Ив, тебе нужна помощь психолога. И не постороннего, а из медцентра, чтобы можно было все рассказать начистоту. Я не позволю тебе уехать до того, как получу положительное заключение о твоем психоэмоциональном состоянии.

— Гастон, какое заключение? Меня не впервые избили. Это случалось даже до того, как я попала в команду. В тюрьме почти всех бьют.

И она права. Меня тоже били.

Именно это стало официальной причиной моего перевода в отдельную камеру. Девочка, метившая в официантки, закономерно не могла за себя постоять, и скидку мне не сделали.

— Позволь мне осмотреть синяки, — велит Гастон.

— Зачем? — чуть помедлив, спрашивает Ив.

— Я хочу понять, нужно ли назначить тебе полное обследование. Если есть гематомы в области мягких тканей, я буду вынужден назначить тебе сканирование всего тела.

— Я чувствую себя нормально, — отчего-то упрямится Ив.

Несколько секунд ничего не слышно, и я бесстыдно прижимаюсь ухом к лакированной поверхности двери, решив, что собеседники стали говорить тише. Но, видимо, диалог прервался, потому что из кабинета слышится только размеренное поскрипывание компьютерного кресла. Будто Гастон в раздумьях…

— Ив, они тебя насиловали? — вдруг спрашивает он в лоб и без предисловий.

Я отступаю от двери на шаг. Сердце на мгновение останавливается. Думала ли я об этом? Конечно, да. Любая женщина думает, а уж если живет такой жизнью, как у нас… Рано или поздно с кем-то из солисток такое должно случаться, я не настолько наивна, чтобы этого не понимать — не теперь. Но готова ли я к этому? Нет. А Гастон так запросто об этом говорит, будто не раз осознавал риски, но ничего не мог с этим поделать… Круг беспомощности какой-то.

Из-за того, что отхожу от двери, ответа Ив не слышу, но, к счастью, слова куратора не оставляют сомнений:

— Хорошо. Ты не представляешь, как я рад. Но, раз так, разденься, пожалуйста, я осмотрю твои синяки.

Невесело усмехаюсь. Гастон в своем репертуаре. Только забрезжил свет в конце туннеля, как он кричит тушить лампочку. Теперь Ив придется признаться, что она соврала, или раздеться… Судя по неловким шуткам, она подчиняется приказу, но, как ни удивительно, Гастон их вообще не комментирует. Ограничивается сухими репликами по типу «повернись», «приблизь к камере руку»… Я бы на месте его собеседницы умирала от страха. Иногда мне кажется, что наше с Гастоном шаткое перемирие спасает только одно: чувство юмора. Без подколок нормально общаться мы не можем.

Эта пытка для всех нас длится вечность. За стеной разговаривают два человека, находящиеся на разных концах страны, внизу громыхает за десятерых Лео, а я просто стою под дверью кабинета и жду возможности зайти и задать вопрос: мое ли это будущее? Элизабет Кетрин Дженнсен проживет бессмысленную, бестолковую жизнь, а потом будет пристрелена каким-нибудь конченым отморозком в дешевом придорожном мотеле, и ее убийством займутся спецслужбы. Затем на ее место возьмут двух других, не менее бестолковых юных уголовниц, и все сначала…

А так ли это, Гастон?

Едва услышав прощание Ив и куратора, я стучу и в дверь и вхожу, не дожидаясь разрешения. Несмотря ни на что, робости не чувствую, хотя могла бы. Не знаю почему, быть может из-за официальности разговора, я отчего-то думала, что увижу Гастона одетым как на деловой встрече, и теперь пытаюсь примирить реальность и фантазии. Мягкий кашемировый свитер, закатанные рукава, чуть потертые не новые джинсы…

— Я слушала под дверью, — сообщаю, наверное, от дезориентации. Надо заметить, что эти слова удивляют не только меня.

— У меня не лучшее настроение, поэтому остальные чистосердечные признания советую отложить, — бросает Гастон, сматывая провод.

От его слов на коже появляются мурашки, и приятного в них ничего, но я не собираюсь уходить, даже если бы хотела. Не выйду, пока не услышу ответов на свои вопросы… Осталось собраться с мыслями и перестать пялиться.

— Я просто ставлю тебя в известность. Мне не стыдно. Это чтобы ты знал.

— Понял, — улыбается куратор.

— Я шла сказать, что детектив Фрост деверь миссис Лайт. Выяснила сегодня.

— Да ты что, — отвечает Гастон, но для такой фразы недостает экспрессии. Видимо, он и сам понимает, насколько неправильно реагирует, так как оставляет в покое провода, просто запихивает руки в карманы джинсов и впивается в меня глазами, намереваясь слушать.

— Получается, у нас явный конфликт интересов (о котором, кстати, говорил сам Фрост), и его враждебность легко объясняется. Адвокатам и головы ломать не нужно: наши визави ошиблись еще на подлете.

— Да это хорошо, — кивает куратор.

Поскольку тему он не развивает, я переключаюсь на то, что интересует меня на самом деле.

— Сколько ты слышал из нашего с Лео утреннего разговора? — спрашиваю Гастон.

— Достаточно, — отвечает он и отворачивается, явно не собираясь вдаваться в подробности.

— Ты слышал, что он сказал обо мне? Что на месте Ив должна была быть я.

— Хочешь ответа — задай вопрос, — напоминает куратор, и, наконец, заканчивает возиться с техникой.

— Таким будет следующее мое задание? — спрашиваю.

— Объясни, почему ты каждый раз задаешь неправильный вопрос? — спрашивает Гастон. — Я начинаю думать, из боязни получить нужный тебе ответ.

— Я всего лишь хочу, чтобы ты отвечат развернуто. Если у тебя осталась совесть, расскажи мне все, как есть…

— Если у меня осталась совесть, — перебивает Гастон. — Мне нравится такая формулировка…

Наконец, поняв, что диалога не состоится, я всплескиваю руками и разворачиваюсь к выходу, но меня останавливают:

— Останься. Я предпочитаю думать, что совесть еще при мне.

В общем-то, приказ как приказ. Ничуть не отличается от тех, коими обычно щедро разбрасывается Гастон, но… меня буквально парализует от осознания, что я могу что-то узнать, сердце начинает колотиться в горле. Не все, но что-то. Я бы не хотела узнать все тайны команды за один день — о, такое немногие смогли бы выдержать — но заглянуть чуть дальше планов, самолетов и операций, чуть глубже… Задавалась ли я таким вопросом раньше? Да, но не очень часто. Меня это мало волновало, слишком плотной была круговерть событий, а сейчас, когда я болтаюсь над пропастью, удерживаемая лишь милостью куратора, очень хотела бы знать, планирует ли он меня отпустить в свободный полет.

Вниз.

Гастон садится не за стол, а в одно из гостевых кресел — подчеркивает, что разговор неофициальный. Но внезапно, благодаря неудачно падающей тени лампы, лишь подчеркивающей усталость, я вспоминаю, что прошлой ночью куратор не спал…

— Ты… ты не хочешь пойти поспать? А завтра бы поговорили, — предлагаю.

Мне совсем не хочется, чтобы он ответил согласием, но иначе я буду чувствовать себя виноватой. Ведь видела, в каком он был состоянии этим утром… Однако взгляд, которым меня одаривают, не предвещаюет ничего хорошего.

— Мое предложение очень выгодное, а это значит, что и ограниченное, — напоминает он. — Навряд ли на холодную голову я захочу об этом говорить. И на трезвую. Если не сложно, налей мне виски, пожалуйста.

— Мало, много или чтобы развязался язык? — интересуюсь, направляясь к бару.

Он негромко смеется.

— Так, чтобы я не заснул посреди диалога.

Подумав, строго лимитирую количество алкоголя.

— Спасибо, — забирает он стакан, стоит подойти ближе, а затем разводит в стороны руки.

Пару секунд я вопросительно на него смотрю, но, в общем, жест вполне очевиден и, поддавшись влиянию вечера, располагающему к безумствам, усаживаюсь к Гастону на колени, перекидывая ноги через подлокотник. Не знаю, кто проектировал это кресло, но он был гением: мы оба удобно утопаем в мягких подушках, хотя сидим вдвоем. Куратор пьет свой виски, а я задумчиво провожу пальцами по торчащим шерстинкам его свитера. Кашемир именно такой мягкий, как мне представлялось, и это безумно приятно.