На школьной парковке тусил Индри, приторговывал травкой. Кокс продавали на пятачке у канала, в недостроенной многоэтажке варили винт. Первая проба — бесплатно. А потом ты будешь готов воровать что попало, лишь бы достать на новую дозу. Футбольные фанаты лезли стенка на стенку после каждого матча, громили машины. Талула, проститутка из соседнего дома, вечером с подругами отлавливала клиентов в пабах, а утром отводила дочь в школу. На всех окнах окрестных домов стояли решётки. Из одноклассников на свободе гуляли лишь пятеро, считая Майкла, Томми и Брана. Кто сторчался, кого грохнули, кто мотался по тюрьмам — кражи, разбой, изнасилования… В рейтинге опасности уличная драка занимала последние строчки.

Он не стал ничего объяснять. Поднял из-под ног футболку, растянул в пальцах. Зашить бы. Жалко, почти новая. Тёмно-синяя, хлопковая, без синтетики. Останется шов, как шрам.

— Я испугался за тебя, — тихо сказал Джеймс.

Майкл поднял глаза.

— Такая у меня жизнь, — спокойно сказал он. — Я не ты. Если на меня наезжают, я даю в морду. У нас иначе никак.

— Это опасно…

— Ну, расскажи мне, — предложил Майкл, зло усмехнувшись, так что Джеймс невольно попятился. — Что ты об этом знаешь. Что ты знаешь о жизни на улице. Об опасности.

— Ты не понимаешь…

— Так это ты у нас умный, а не я.

— Я не хочу тебя потерять! — громко сказал Джеймс. — Я боюсь! С тобой может что-то случиться! Теперь понятно?

Майкл вздохнул.

— Иди сюда…

— Не хочу, — буркнул Джеймс.

— Иди, не дуйся.

— Я не дуюсь.

Майкл встал сам, голова слегка закружилась. Поймал Джеймса за руку, подтянул к себе. Обнял.

— Я выберусь, — он ткнулся губами в макушку. — Вот увидишь…

Тот тихо всхлипнул, прижался горячей щекой к голой груди.

Они упали на скомканное одеяло, рыжее от бликов огня. Глаза в глаза, пальцы в волосы, так страшно от нежности, будто за горло кто-то держит рукой. Выберусь… Куда ты выберешься?.. Кому ты нужен?..

А вдруг получится. Вдруг не расцепятся и не разбегутся?.. Ну пожалуйста, пусть получится. Пусть повезёт. Может, надо просто верить сильнее?.. И чтоб Джеймс тоже верил. Чтоб видел — вот я, вот моя жизнь, другой у меня нет и не будет. Возьми.

Джеймс обвивался вокруг руками, ногами, всем собой, тихо стонал под пальцами, разводя колени. Майкл не торопился — некуда торопиться больше, незачем. У Джеймса горячая кожа и такие глаза, что в них можно провалиться. Майкл нависал над ним, как мост над рекой, жадно смотрел в лицо — и проваливался. Нет никакой пропасти между ними, и между телами ничего нет, и даже кожа, кажется, одна на двоих.

Джеймс срывался пальцами с влажной от жара спины, что-то жалобно стонал, упрашивал…

— Смотри на меня, — приказывал Майкл — и Джеймс послушно распахивал глаза.

— Мой хороший, — шептал Майкл, толкаясь вперёд — и Джеймс судорожно вздрагивал. От поцелуев у него на шее оставались розовые полосы.

Майкл был терпеливым, серьёзным — Джеймс любит не так, он смеётся от счастья, когда Майкл рычит и вколачивает его во что угодно. А Майклу хотелось запомнить, понять, почувствовать, и он приказывал:

— Не сейчас…

У Джеймса нетерпеливые горячие бёдра и красный рот, он закатывает глаза, у него дрожат веки. Он не может не слушаться, и Майкл ведет его все дальше и дальше, не торопясь первый раз в жизни. Джеймс дышит отрывисто, часто, хватает губами воздух.

— Джаймс, — хрипло говорит Майкл ему в рот, когда голова начинает кружиться. — Джаймс… Сейчас.

Джеймс вцепляется ему в волосы, распахивает жадные глаза, сжимает коленями рёбра — и Майкл отпускает все тормоза, рычит до хрипа в горле, пульс мгновенно умножается на два, Майкл кончает так, что не слышит ни себя, ни гортанный, торжествующий, расслабленный смех Джеймса.

Майкл чувствует себя так, будто чудом выжил в аварии — только что небо и земля вертелись перед глазами, как чёрно-белый волчок, но сейчас он лежит, и он может дышать, руки подгибаются, но он, кажется, цел, только во рту почему-то вкус крови, и он смутно надеется, что — своей.

========== 27 ==========

Бобби царапал лапой дверь и нетерпеливо поскуливал. Майкл разлепил глаза, высунул нос из-под одеяла. За ночь дом успел остыть, голое плечо сразу покрылось мурашками. Майкл собрал волю в кулак, оторвался от тёплого, сонного, мягкого Джеймса. Скатился с матраса тихо, чтобы не разбудить. Но Джеймс не проснулся, только ещё глубже зарылся в подушку, пробормотал что-то и затих.

— Иду, иду, — проворчал Майкл в ответ на жалобный взгляд Бобби. Снял джинсы со стула перед камином: после вчерашнего валяния в снегу те высохли, как на батарее. Босиком прошёлся по холодному полу. Пришлось достать новую футболку из чемодана, а свитер вместо вчерашнего нашёлся на полке в гардеробном шкафу — растянутый, древний, как мамонт, пропахший лежалой шерстью. Он был неопределённого цвета — то ли серый, то ли синий. Возле ворота его начала грызть моль, но подавилась и отправилась искать что помягче. В детстве Майкл залезал в него целиком, как в мешок. Может, и сейчас бы удалось… Майкл присел, чтобы зашнуровать ботинки, мимоходом потрепал Бобби по ушам и открыл дверь.

Ночной снежок припорошил следы драки, прикрыл бледно-розовые пятна на снегу. Машина стояла на месте, невредимая, если не считать оторванного зеркала и длинной свежей царапины на крыле — откуда она взялась, Майкл не помнил. Он завёл руку за спину, почесал синяк под лопаткой. Хорошо ещё, вчера не пришлось осколки зеркала из спины вынимать — вот радости-то было бы…

— Легко отделались, — Майкл ласково похлопал машину по капоту. Пока Бобби бегал по кустам, поискал рассыпанную вчера мелочь, отковырял от земли.

Снег светился, как припорошённый волшебной пыльцой. Майкл взял горсть, скатал снежок. Выгладил до круглых боков, стряхнул воду с пальцев. Если такой оставить подмёрзнуть — будет, как камень. Можно окно расколотить, можно глаз выбить.

Тёплый ветер, совсем не зимний, принёс запах соли и водорослей, подкрашенный дымом. Берег от порога было не видно, но море плескалось рядом — мирное, тяжёлое, сонное. Майкл зашвырнул снежок в его сторону, через кусты у дороги.

Небо тащилось через холмы — белое, корявое, как оплывшие взбитые сливки на кривобоком самодельном торте. Слой неба, слой мокрого воздуха, слой моря. Ужасно хотелось курить. Курить вообще хотелось чаще обычного.

Первый раз Майкл попробовал ещё лет в семь. Они с Браном нащипали сухой травы на чужом газоне, завернули в обрывок газеты — и Майкл потом почти час кашлял от резкого тяжелого дыма в горле. А Брану понравилось. Что с него взять, уже тогда был дурной.

Майкл не пристрастился, как он, чтобы почувствовать себя взрослым или выглядеть, как все. Он не хотел — как все. Если и стрелял пару-другую у Брана, то только ради смутного удовольствия зажать в губах сигарету, ради тёплого дыма на языке, интуитивно ритмичных глубоких вдохов и выдохов. «Куришь, как трахаешься» — как-то сказал Бран. «Обожаю твою оральную фиксацию» — довольно мурлыкала Сара. Джеймс ничего не говорил — только нетерпеливо вздыхал и в предвкушении кусал губы, когда Майкл вёл языком вниз от пупка в каком-то почти священном трансе.

Страшно хотелось курить. В бардачке машины нашлась ополовиненая мятая пачка.

Завтра — январь. А в марте будут гонки. Отборочный тур. Через два месяца, а он даже не готовился. Он вообще обо всём забыл. Придётся навёрстывать.

Джеймс всё еще спал. Майкл тихо разделся, шикнул на Бобби, чтобы тот не стучал когтями. Поменял ему воду в миске, вскрыл банку консервов. От густого мясного запаха вспомнилось, что вчера они так и не ужинали — не до того было. Майкл зажёг газ и снял с крюка черную сковородку.

Бекон шипел и плавился в раскаленном масле, стрелял на руки каплями жира. Майкл обернул полотенцем чугунную ручку, чтобы не обжечь пальцы, разбил в сковородку четыре яйца. Готовить так вдохновенно, как Томми, он не умел. Его отношения с едой вообще были простыми, если не сказать — первобытными. Возьми то, что можно съесть, и съешь. Холодное, горячее, вкусное, невкусное — какая разница? Томми со своими лекциями про базилик и розмарин навевал скуку: Майкл считал бульонный кубик лучшей приправой для всего на свете, от макарон до сосисок. За исключением выпечки, конечно. Выпечка была либо с вишней, либо с шоколадными чипсами, либо вся остальная.