— Ты дала слова, что сделаешь так, как я хочу, — напоминаю я обманчиво-мягким голосом.

— Я не думала, что ты устроишь мне БДСМ сессию, — повышая голос, возмущается мисс Доусон. — Вот значит о какой кисточке шла речь? Думаешь, я дура наивная? Черта с два, я знаю, зачем тебе нужно мое согласие и еще знаю, что ты не сможешь меня принудить, если я скажу нет. Доверие — главное условие.

— Что за бред ты несешь, Рика? — ледяным тоном спрашиваю я, ощутив, как желваки дернулись под застывшими скулами. — Я не знаю, в какие игры и с кем ты играла раньше, но я, бл*дь, художник, а не садист. Поэтому соблюдай уговор…

— Объясни мне! — обрывает меня невоспитанная девчонка.

— Нет. Никаких споров. Надень то, что я тебе дал.

— Ошейник не буду.

— Начни с него. Или я это сделаю.

Окинув меня с ног до головы свирепым взглядом, непокорная Эрика Доусон начинает… конечно, с трусиков. Без них было лучше, но мне нравится, как позвякивая, рассыпаются по ее бедрам ожерелья из цепочек. С ошейником приходится все-таки помочь. Нет, с застёжкой она справилась, а вот распределить замысловато соединяющиеся цепи вокруг грудей и живота приходится вдвоём. Та еще пытка. Причём для обоих. Рика вздрагивает и вздыхает от каждого прикосновения прохладной стали или моих пальцев к твердым соскам и чувствительной коже. Закончив, я отхожу на пару шагов, оценивая результат. Эрика выглядит настолько возмущенной и разгневанной, что я с трудом сдерживаю улыбку. Рассмеяться сейчас — не лучший способ успокоить девушку.

— Как себя чувствуешь? — хрипло спрашиваю я, ее взгляд выразительно опускается на оттопыренные спереди штаны, и вероятно, хочет задать точно такой же вопрос.

— Я чувствую себя дурой, — выплывает она с раздражением.

— Напрасно. Тебе очень идет и подходит к твоим туфлям лучше, чем платье.

— И чем это кожаные трусы и ошейник лучше ожерелья с бриллиантом, которое было на Роуз?

— Все банально, Рика. У меня нет «Сердца океана». К тому же, говорят, он был проклят. Ты хотела бы носить бриллиант, по вине которого погибли тысячи человек? — мрачно произношу я, приближаясь. Она шумно вдыхает. Задерживает дыхание, ресницы распахиваются, подрагивая на изогнутых кончиках, в широких зрачках проскакивает нечитаемое выражение. Страх? Боится меня? Эрика, не мигая смотрит мне в глаза и пятится назад, пока не упирается в кушетку.

— Не камни убивают людей, а д... другие люди, — заикаясь, отвечает она, и вздрагивает всем телом, когда я смыкаю пальцы на ее талии, поднимая над полом.

— Что ты делаешь, мать твою? — ее голос снова набирает силу.

— Создаю идеальную позу, — невозмутимо сообщаю я. — Согни ноги. Смелее, — требую я, пытаясь не пялиться на ее грудь, манящую меня розовыми вершинками в обрамлении серебреных звеньев. Опускаю девушку коленями на кушетку, немного расставляя их. — Соедини ступни и сбрось туфли, — на этот раз она справляется без препирательств. Удовлетворённо кивнув, я захватываю ее запястья, и вытягиваю руки вверх.

— Ничего более идиотского придумать не мог, Престон? — шипит она, поняв, что я собираюсь сделать. Двинув крепление под потолком, я опускаю металлический прут со свисающими по центру кожаными наручами. — Связать и поставить на колени? Ты и правда больной. Как я вообще могла во все это вляпаться?

Игнорирую плюющуюся ядом и извивающуюся всем телом кобру, я фиксирую ее над головой и не туго затягиваю ремнями.

— Это просто смешно, Джейдан, — нервно смеется Рика, подтверждая сказанную фразу. — Ильдар убьет тебя за такой портрет, и на этих же ремнях повесит твой яйца. Ради этого момента я даже попытаюсь взять в руки кисточку и создать первый в жизни портрет.

— Посвященный моим яйцам? — обойдя ее стороной, я проделываю с лодыжками девушки то же самое что и с запястьями, но просто закрепляя их кожаными ремнями, без верхней фиксации. К сложным позициям Эрика не готова. У нее спортивное тело, и уверен, с равновесием проблем не будет, но я не хочу рисковать. — Мне льстит, что ты находишь их достойными увековечивания на холсте твоей первой картины.

— Оторванными они будут смотреться еще лучше, — зловеще улыбается Эрика. Неисправимая мечтательница. Как ни печально, но разговоры об оторванных яйцах приводят совершенно к обратному эффекту.

— Отличнее всего они будут смотреться у тебя во рту, Рика. И так и будет, если ты не заткнёшься, — уверенно обещаю я, глядя на ее круглую упругую задницу. С шумным вздохом отрываю взгляд, отступая назад, и оставляя девушку в зафиксированной позе, возвращаюсь к холсту.

Берусь за карандаш, переводя дыхания и пытаясь сосредоточиться на холсте. Подняв взгляд на Рику спустя пару минут борьбы со своими инстинктами и потребностями, замечаю на ее лице нескрываемое потрясение.

— И это все? Ты просто будешь рисовать?

Я морщусь, услышав не самое правильное слово, которое она так любит упоминать при разговоре о моем роде деятельности.

— Сделаю набросок. Ты ожидала чего-то другого? — легкими штрихами расставляя на холсте основные акценты, спрашиваю я, глядя на девушку бесстрастным взглядом художника. Разумеется, у моего члена глаз нет, и живет он по своим законам, доставляя мне немало хлопот, особенно когда Рика начинает ерзать, вращая своей сочной попкой и позвякивая цепочками на сосках.

— Это долго? — спрашивает она чрез пару минут, дёрнув запястьями.

— Если ты расслабишься, отбросишь дурацкие комплексы и табу, то не больше пятнадцати минут. А если продолжишь дергаться и закрываться, то всю ночь.

— У меня затекут руки. Уже затекли, — возмущается Рика.

— У тебя сильные мышцы, Рика. Ты лукавишь. Помолчи. Успокойся. Ты видела парящих обнаженных натурщиц на моих полотнах? Как, думаешь, они создавались? Разве девушки выглядят зажатыми? Напуганными? Или испытывающими дискомфорт? Ты понимаешь, что я пытаюсь сказать, Рика? Прояви воображение. Ты вовсе не Роуз Доусон, а ремни не означают рабство и унижение. Ошейник из кожи может оказаться драгоценным ожерельем, если осмотреть на него под другим углом. Кем ты себя чувствуешь? Лара Крафт, миссис Смит? Женщина-кошка?

— Ни одна из них, — яростно шипит Рика. — Ты ни черта не понимаешь. Связанные руки и коленопреклонённая поза, это всегда рабство и унижение.

В ее голосе звучит что-то новое, уязвимое, и, отложив карандаш, я поднимаю голову, испытывающе глядя в застывшие непроницаемые глаза. Как бы она не противилась, я максимально близко сейчас.

— Ты чувствуешь себя униженной рабыней, Эрика?

— Нет, я сыграю реквием по твоим яйцам. После того, как Ильдар их отрежет…

— Поверь, я знаю вкусы твоего друга лучше, чем ты, — обрываю я, прежде чем она скажет очередную глупость. — Сдвинь колени. Поверни немного корпус и прогнись в спине. Покажи мне свою шикарную задницу. Хочу опробовать сделать еще один эскиз. Поверь, так тебе будет комфортнее.

Раздражённо фыркнув, Рика все-таки разворачивается, зазвенев цепочками, как восточная танцовщица. И это именно то, что я создаю сейчас. Так же как красота может казаться уродливой отраженная сквозь призму моего острого зрения и своеобразного видения, так и ремни из кожи и дешёвые металлические звенья на холсте примут совершенно иное значение.

Увлекшись эскизом, я ненадолго выпадаю из времени. Так всегда происходит, когда линии и штрихи ложатся правильно. Время эмоций еще не пришло и сейчас самая легкая часть работы. Эрика Доусон, осознав, что никто не собирается ее мучить, пытать, вешать зажимы на соски и шлепать флогером, неожиданно замолкает. Ее черты расслабляются, словно она глубоко ныряет в свои мысли, блуждая взглядом по расставленным и развешенным по студии картинам, и портретам. Я не привык смотреть на лица во время создания эскиза. На данном этапе меня интересует другое, но соблазн оказался сильнее, чем когда-либо.

Это первый за мою практику, когда пальцы дрожат от одного только взгляда на натурщицу. Не спорящая, спокойная, растерявшая весь свой пафос и надменность, но по-прежнему полная грации и достоинства Эрика Доусон выглядит совершенно иначе. Скованная телом, она освободила разум, ненадолго отпуская груз ответственности, неуемные амбиции и грандиозные планы по покорению мира. Конечно, этот вариант медитации подойдёт далеко не каждой, и, освобождая одну, вторую вид кожаных наручей может напугать до потери сознания. Рика не притворяется стальной стервой. У нее действительно железный характер и крепкие нервы, иначе она сейчас рыдала бы, умоляя отпустить ее, а не рассматривала картины, ожидая окончания сеанса.