Странно, что среди десятка портретов обнаженных красавиц, Рику заинтересовала именно эта — тягостная, но завораживающая. Я останавливаюсь, оставляя между нами достаточное пространство, чтобы не сорваться раньше времени.

— Классика? Не думала, что твои вкусы насколько разносторонни. Или шторм тебя тоже возбуждает? — насмешливо спрашивает Рика, разглядывая репродукцию «Девятого Вала» Айвазовского. — Или нравится смотреть на страдания, цепляющихся за жизнью людей?

— Это то, что ты видишь, Рика? — низким голосом спрашиваю я. Она резко оборачивается, не ожидая услышать мой голос так близко, в прозрачно-голубых глазах лишь на мгновение проскальзывает смятение и быстро скрывается за льдистой коркой инея. Неторопливо скользнув взглядом вниз по моему телу, замечая каждое пятно краски на синей футболке и черных спортивных штанах, и возвращается к лицу, скептически улыбаясь.

— Босоногий, бедный художник. Очаровательно, — язвительно бросает Эрика. Длинные черные ресницы вздрагивают, словно хочет добавить что-то еще, но передумав, снова отворачивается. — Я знаю эту картину. Айвазовский. Мы проходили историю искусств в колледже. Это же копия, да?

— Да. Бедный художник не может себе позволить Айвазовского, — тронув подбородок, потираю короткую щетину. Пытаясь понизить градус возбуждения, я переключаюсь на изучение переливов буйства темно-сине-зеленой гамы на холсте.

— Ты рисовал? — склонив голову, продолжает допрашивать любопытная искусительница, размахивая своим хвостом, как маятником, перед моим носом.

— Ты думаешь, я бы стал покупать чужую подделку?

— Я не видела оригинал. Мне сложно оценить.

— Ты бы не поняла разницу.

— Ты настолько хорош? — в надменном вопросе Эрики проскальзывает сомнение.

— Нет, — невозмутимо отрицаю я. — Ты совершенно не разбираешься в живописи.

— Согласна, — легкий кивок головы в знак согласия, и следующую фразу она говорит с прежней ядовитой интонацией. — На этом предмете я обычно засыпала. Надеюсь, ты не заставишь меня уснуть, пока твоя… кисть будет открывать мои тайные грани на девственно-белом холсте?

— С литературой у тебя, похоже, проблем не было? — этот рот давно пора занять делом. Кто интересно внушил мисс Доусон, что она имеет право разговаривать с мужчиной в подобном тоне?

— Скажи лучше, — растягивая буквы, нараспев начинает Рика. — Какой должна быть работа неизвестного художника, чтобы покупатель захотел за нее отдать двадцать тысяч?

— Не похожей на другие работы неизвестного художника.

— И у тебя получится?

— Нет.

— Нет? — удивленно спрашивает Рика, резко поворачиваясь. Мои односложные и уверенные ответы пришлись девчонке не по вкусу. Не нравится, крошка, когда тебе тоже щелкают по хорошенькому носику?

— Ты заказ, Рика. Мне уже за тебя заплатили, — пожимая плечами, небрежным тоном сообщаю я. В лазурных глазах разгорается буря негодования. То ли еще будет, мисс Доусон.

— Значит, можно не стараться?

— Даже, если я приложу максимум усилий, ты не будешь отличаться от всех остальных, — я обвожу взглядом картины, расставленные вдоль стен студии.

— А как же мое лицо? Самое прекрасное из всех, что ты видел? — иронично припоминает Рика мои слова, сказанный в момент страсти.

— Я насмотрелся на него в отражении, — с блуждающей улыбкой я наблюдаю, как огненные вспышки проскакивают в расширенных зрачках и затуманивается кристальная радужка голубых глаз. — И увидел даже больше, чем хотел. Оно светилось от удовольствия, когда ты кончала. Наверное, Ильдар не так хорош в технике, как современные художники, раз ты завелась от пары движений пальцами.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь, — напряженно произносит она. Я ожидаю взрыва ярости, шипения дикой кошки, пощечины, но не полного равнодушия, с которым Эрика снова возвращается к изучению портретов девушек. На одной из них изображена Сальма Рами, прикрытая только шляпой, и, Рика узнает заклятую подругу мгновенно.

— Ты ей польстил, — потратив пару минут на составление обоснованно-критического мнения, заключает Эрика, вызывая у меня скептическую усмешку.

— Ни одного фальшивого мазка, — уверенно заявляю я.

— Она тебе так нравилась?

— В тот момент — да.

— А сейчас? — вызывающе спрашивает мисс Доусон и, обернувшись, смело вторгается в зону моего комфорта, хотя какой к черту комфорт, когда все пространство между нами протоптано похотью.

— А сейчас я хочу, чтобы мы приступили, Рика, — голос звучит резко, но мисс Доусон даже бровью не ведёт.

— Где? — коротко спрашивает она. Я киваю в сторону кушетки, и по пятам следую за ней, вдыхая одурманивающий армат ее духов, сжимая руки в кулаки в карманах тренировочных штанов. Я бы предпочёл, чтобы мисс Доусон сжала своими пальчиками что-то другое, не в силах избавиться от навязчивого воспоминания. Напряжение настолько мощное, что пальцы будут дрожать, если я возьмусь за карандаш. Такого со мной еще точно не случалось. С этим безумием пора заканчивать. Просто еще одна дорогая… черт, я даже мысленно не могу назвать ее шлюхой. Без всякого логического объяснения или причин. Но во что бы Рика не играла, я узнаю правду. И очень скоро.

— Мне сесть? — встав перед кушеткой, с уверенной, смелой улыбкой спрашивает Рика. Я отхожу к мольберту, и, развернувшись, какое-то время пристально рассматриваю Эрику, не менее пристально наблюдающую за мной, и окружающие нас декорации. Помимо самой модели очень важен фон, на котором она раскроется глубже и ярче. — Или лечь? — развеселившись или перенервничав, хихикает Рика.

— Раздеться, — без тени улыбки, холодно отзываюсь я. Ответ звучит как приказ, и я чувствую ее сопротивление. Внешне она расслаблена, но вибрации тела говорят совсем другое. — Что тебя смущает? Видад заказал портрет в моем стиле. А это значит, ты должна быть голой, — широко улыбаюсь, склонив голову на бок.

— Отлично, — взяв себя в руки, Эрика небрежно пожимает плечами, потянувшись к молнии на спине. Ее ресницы дрожат, губы пересохли, но держится с достоинством королевы, слегка подтаявшей, но все еще снежной.

— Стой, — командую я, сокращая расстояние между нами. Девушка в недоумении сводит брови. Теперь ей страшно, но она никогда не признается в этом даже себе. — Я сам. Повернись, — еще один быстрый приказ. Эрика вздрагивает, но исполняет, намеренно медленно, всем видом показывая, что делает мне одолжение.

— Какого хрена, — яростно шипит она, когда я дольно грубо толкаю ее коленями на кушетку. Игнорируя возмущение девушки, я берусь пальцами за собачку на молнии, и медленно расстегивая молнию, по миллиметру обнажая бархатистую смуглую кожу. Карамельный мокко, терпкий и сладкий. Во рту пересыхает от желания попробовать ее на вкус. Это не загар, а естественный оттенок. У американок такого не бывает.

Я прикладываю максимум усилий, чтобы унять дрожь в пальцах, но у Рики нет моего опыта, и ее самообладание рушится, когда моя рука замирает на пояснице. Ее плечи покрывают мелкие мурашки, опускаясь до двух маленьких выемок в основании спины. Кончиками пальцев я едва заметно касаюсь чувствительного места, задерживая дыхание. Рика делает то же самое, но волна дрожи выдает ее состояние. Я резко расстёгиваю платье до конца. И мы оба судорожно втягиваем воздух. Мне нужно отойти от нее, но я продолжаю стоять почти вплотную, глядя, как изящный изгиб спины переходит в идеально подтянутые ягодицы. Абсолютно голые, округлые и манящие, как чертов оазис в пустыне, который сейчас мало поможет моему пересохшему горлу. Всего один гребаный шаг и мой натянувший штаны член упрется в эту божественную задницу. Всего одно движение, и я могу оказаться внутри, каждой вздувшейся от напряжения веной ощутить тугие бархатистые тиски, идеальные, влажные, сжимающие так же плотно, как мои пальцы, когда я трахал ее ими у зеркала.

— Ты не одела трусики, Рика, — хрипло констатирую я. Блядь, эта почти та же самая поза, на которой мы остановились пару дней назад. Гортанный рык зарождается в груди, но я удерживаю его там, пересиливая пульсирующую боль в паху. Черт, сейчас еще больнее, чем тогда.