Да и бабонька, пусть и озлила меня изрядно, но родная. И понимаю я, что сие у нее не от паскудства душевного, а исключительно ввиду болезни.

Внушения результат.

- А хоть бы и так? - и глядит ясными оченьками своими, моргает часто, это для слез. Прежде-то я на слезы бабкины глядеть не могла, а ныне ничего, пообвыклася.

- Значит, - говорю, - в тещи царские... чтоб боярыни знатные пред тобою спину гнули? И бояре следом. Чтоб слуги да холопы кружили, матушкою величали, под рученьки водили?

Глядить на меня бабка.

Упертая она у меня. Губы вон поджала. И ведает, что правду говорю, но не признается.

- А скажи, дорогая Ефросинья Аникеевна, - меж тем продолжила я. - Чтоб твой муж покойный ныне сказал, тебя завидевши?

Она рот приоткрыла.

И закрыла.

Запыхала по-ежиному, ощетинилася обидами.

- Он бы, небось, не радый был, что оставил жену, а получил тещу царскую. Тещам царским в лесах не место...

Думала, что усовестить выйдет, деда-то бабка моя взаправду любила, да не получилося. Видать, крепко дух злопакостный душу ее поел.

- Может, оно и так, - молвила бабка, губы пожевавши, - да только и он хотел бы лучшее доли для тебя. А куда уж лучше? Жить станешь в палатах царских. До века ни бед, ни горестей не знать... на перинах почивать, из серебра ести...

Что они к этому серебру прилипли?

Мне и обыкновенная посуда по нраву, небось, не она важна, а что в ней.

- ...перепелок да соловьев, лебедей, осетров... - бабка перечисляла, пальчики загибаючи. - Цитроны вот... давече Марьяна цитрона приносила. Укусный...

Бабка глаза закатила.

Цитроны, значит...

- Не люблю, - говорю, - царевича. Не мил он мне!

- А как не мил, когда ты его не видела? - бабка за рукав вновь ухватила и заговорила скоренько. - Арей твой? Так его вот-вот оженят. Любит он там тебя аль нет, ныне уже не важно. Поперек царского слова пойти - это без головы остаться. Нужен он будет тебе безголовый? Нет, пущай уж себе... пожелай, чтоб счастливый был... а Кирей в степи воротиться. И с кем останешься? Небось, туточки про тебя все знают, что сговорена была с одним, а другому улыбалася...

А глазоньки бабкины блестят.

Забирать ее надобно.

И в Барсуки, к тетке Алевтине. Та-то приглядит... а там, в Барсуках, глядишь, и отойдет блажь. В Барсуках вон и воздух свежий, и бояр немашечки. Там бабка и без царского звания человек уважаемый.

- ...и кому ты после этого потребная будешь? Скажут, мол, сама виноватая. А то и дегтем ворота помажут.

- Чьи? Акадэмии?

...горько, а ведь правду бабка сказывает. Кирею я невестою, сие распоследняя ворона ведает, а меж тем и Арея привечала...

Была годочков этак пять тому в Конюхах девка одна, Горомысловна, раскрасавица, каковых поискать. И горделивая с того прямо-таки до дури. К ней и посватался сперва сынок мельника, старшенький. Горомысловна от него колечко приняла, рассудивши, что лучшего жениха не сыщет. Будет на мельнице хозяйкою, заживет красиво и богато.

А кто ж знал, что на ярмароке она купцу одному глянется?

До того, что и он Горомыслу сватов зашлет. Тому бы честь четью ответить, что сговорена девка, что уже и сундук свадебный полон, а рубаха ее дошита не только узором девичьим, но и дареным жемчугом. Горомысловна им на все Конюхи хвастала, дескать, всем бисер женихи подносят, а ей, что княгине, жемчуга... но смолчал батька.

И Горомысловна не стала перечить.

Живо смекнула, что купчиха - это поболе мельничихи будет. Возомнила, как заживет она да в городе, в доме каменном, где и рук своих белых марать не придется, потому как всю работу черную холопы делают. Спорола она жемчуг дареный, возвернула, дескать, так и этак, да минула любовь девичья. Не взыщи. Мнится мне, будь дело в любови одной, мельников сын простил бы. А так... смекнул он, что дело не в любови, Горомысловна же ж по селу в дареном платке прошлася, да в чоботах новых, да рассказывать стала, как заживет в городе...

Нашлося кому донесть о тех разговорах.

Вот и вышло, что как поехал жених за невестою, то и встретили его ворота, дегтем мазаные, да чучело соломенное, в перьях валянное, в рубахе невестиной шитой... что уж там было, не ведаю. Мыслю, когда б был купец тот порядочным человеком, разобрался б, что есть навет, а что - правда. Но этот, сказывали, просто поезд свадебный повернул.

Тут-то Горомысловна к первому жениху кинулася в слезах, мол, обманули ее, приневолил батюшка, велел дар возвернуть и принять нелюбого... да поздно.

Не поверил мельников сын.

И осталася она ни с чем.

Не, после-то замуж выдали, куда-то далече, за вдового и детного, которому не до переборов. И нашие все-то сходилися, что еще повезло, что хоть кто-то да взял. А выходит, я нынешним часом, мало лучше тое Горомысловны?

А ну как и вправду велит царица Арею свадьбу сыграть.

Откажется?

Он способный и на такое... и разом головы лишится. Согласится? Клятва не позволит, сил лишит. Уйдет, как прежде думал? И меня с собою покличе? А я? Пойду ли? Куда? Да и не беда, куда б ни пошел, я б следом, да только... как оставить бабку? А Станьку? Вдруг да гнев царский на их головы безвинные падет?

И без гнева, как жить они станут?

Бабка-то с сердцем, а Станька - сиротинка горькая. Не управятся с хозяйствием... и ладно бы так, но еще ж слово есть данное, монетка заговоренная... и не вольна, выходит, я над своею судьбинушкой?

Впору всплакнуть, да мнится, слезы - пустое.

Не помогут.

- А станешь царицею, никто не посмеет слова дурного молвить, - бабка решила, что коль молчу я, стало быть, слухаю.

Одумываюся.

Оценяю перспективу, как сие Люциана Береславовна сказыват.

- От представь, оне тебя говорят чегось, а ты их на плаху...

И зажмурилася.

Плаху представляе?

И кого б она на этую плаху спровадила? Того ль, кто глянул криво? Иль посмеялся над ее боярством нонешним? Не удивлюся, коль окажется, что у ней цельный свиток с именами да обидами учиненными имеется.

Ох, горе мое горькое...

- Я от подумала, - рукав я аккуратненько у бабки забрала, - что тебе в Барсуки возвернуться надобно.

- Чегось?

Она насупилася.

- В Барсуки, - говорю. - Возвернуться.

- Зачем?

- За хозяйством приглядывать кому надобно...

- Приглядять, - отмахнулась бабка.

- А Пеструха?

- Чего ей станется? А если и станется, то невелика беда, - бабка уже и позабыла, как по Пеструхе нашей горевала. Что переменилось? Милей по душе те коровы, что Лойко пригнал? Аль вовсе не дело царское теще со скотиной возюкаться?

- И тетка Алевтина...

Бабка насупилась больше прежнего.

- Проклятая, - процедила сквозь зубы. - И сила ейная проклятая, и сама... она, стало быть, тебя к вольнодумствию подстрекала? Так и знала, от черное знахарки не жди добра...

- Хватит! - от тут мое терпение и лопнуло, что пузырь мыльный. - Марьяна Ивановна сказывала, что тебе для здоровья воздух чистый надобно. От в Барсуках такого - хоть задышися. И бояр нету, и царевичей...

Глаза бабкины слезьми налилися.

- Не любишь ты меня, Зославушка, гонишь... на старость одинокую обрекаешь... а разве ж многого прошу я? Уголку любому в доме твоем радая буду, горбушечки черствой, кваску... а то и водицею перебьюся...

Плакать бабка умела, завсегда с душою к этому делу подходила. И ныне, хоть ведала я, что слезы ейные - скоморошество чистое, а все одно совестно сделалось.

Только...

Оставить ее? С блажью, с душою покореженною? Как бы не вышло б хужей...

- ...заминать не стану... а что говорю, так то единственно от любови к тебе, Зославушка... - бабка испустила тяжкий вздох. - Одна ты у меня, кровиночка, на белом свете осталася. А глазки не видят... ноги не ходят... от помру, схорони меня, Зославушка...

- Схороню, - буркнула я.

Бабка насупилася, небось, думала, что стану отговаривать от помирательства. Поднялась из перин и переспросила:

- А где схоронишь?