Он поднялся.

Двигался тяжко, сгорбился, точно на широченные плечи его тяжесть немалая легла.

- Я, может, не самого лучшего свойства человек, однако же ж... нет, не я им надобен... не я управлюся... а вот Лойко, он сумеет...

Кирей кивнул.

Пожалуй, и вправду сумел бы. Он боевитый, не тихий книжник, навроде Ильюшки, которого за сильную разумность опасались. Мало ли, что в ученую его голову взбредет-то?

Нет, при поддержке...

...молодой. Не глуп, но и умником не назовешь. Аккурат такой, который прислушается к разумным людям, ежели оным благодарен будет за помощь.

...хорош собой. Народ красивых царей любит.

...оженить правильно, а там...

- Не пойми превратно, но... я не смутьян. И царю клялся. И клятву блюду. И до самой его смерти блюсти буду. Ему, а не ей. Появилась, не пойми откудова... и родила... кого она родила? Когда? Это ж как заповедано было? Когда у царицы роды, то семеро бояр доверенных при них присутствуют, чтоб, значит, не подкупили девок, не подменили младенчика, а то ж всякое могло бы... а эта... сначала таилась, не объявила, что непраздна, как сие полагается. Нет. До последнего в широких летниках ходила. А там уже, как брюхо на нос полезло, то и сгинула... от кого понесла? Он-то, что зачарованный сделался. Вроде ж разумным был мужиком, ан нет... кажное словое ее ловит, в рот глядит. Слышать не желает, что она его заворожила... ты-то тоже, сказывали, зело о ней печешься... ага... только как бы не вышло тебе это боком.

- Справлюсь.

Боярин подходил.

И доски пола поскрипывали под тяжкой его поступью.

- Не говори так о матушке... не стоит... вы ее все ненавидите. А за что?

- Матушка... еще один бестолковый... а скажи, за что нам любить ее надобно? За то, что села на чужое место? За то, что кровь благословенную со своей смешала? Или за то, что Ремезских на плаху сослала? Всех... никого не пощадила, в отличие от тебя, чистоплюя. Уж она-то понимает, чуть дашь слабину, мигом на шею сядут. А в чем Пархом виновен был? Не в том ли, что спросил, откудова наша царица-матушка явилася? И кто ее родичи будут? А следом и Курбичи пошли... Вышняты... Зимуты... ты-то не скалься, не скалься, - рука боярина на плетку легла, и почудилось - перетянет. Кирей ему не по нраву.

Азарин.

С азарами воевать принято, а не дружбу водить. И с того ли сам себе Рязенский урядник кажется едва ль не предателем. Нет, не короны, но самое земли росской.

Ничего, перетерпит.

И знать, есть чего ради. Неприятно было осознавать, что Кирей ошибся. Не царствовать жаждал Игорь Жучень, но лишь не позволить царствовать ей, которую ненавидел столь люто, что руки холодели.

- Старые рода. Верные. Славные. И кровью к царю близкие. Неужто я бы, со своими каплями, полез бы, когда б было кому... Вышнята-то царю двоюродный братец... а Зимуты и вовсе роднились частенько... у них крови верной было поболе... куда подевались? Не на плаху отправила. А знаешь, что случилось? Попросту не стало их... ни самого Тавлая, ни женки егоной... а ведь непраздна баба была. Ни деток. Старшенькому моему столько, сколько Лойко, а младшенькой и годика не сполнилось. Куда делись? Стоит подворье. Тихо там, мертво... врет, будто уехали. Куда? И когда? Думаешь, тут дурные? Весь город перетряхнули, да никто не видел, чтоб ехал куда Тавлай, ни с телегою, ни с возком... пешью ушел? Да у него нога рубленая, куда ему пешью? Нет... а на том подворье ныне и крапива не растет. Как прокляли! А может, и вправду прокляли, да...

Он примолк, выдохнул тяжко.

- И с Курбичами так же... были и сгинули. Куда? Когда? Ежель судили б... но нет, не судили... просто явилися одного дня на пир царский... и домой выехали. А не доехали. Такого она тебе не сказывала? Нет? И я думаю... ни к чему лишние печали...

- Я не думаю...

- Не думаешь. И никто не думает. Вам сказано, что бояре - зло суть, каждый о своем печется. Так это ж нормальне. Ты тоже, небось, о своем радеешь, а не об обчественном.

В этом была доля истины. И Кирей не стал спорить.

- Батош-Жиневские... смутьяны... да Мирослав человеком был тишайшим. Он кроме книжек своих не видел ничего. И царицу принял, что родную. Радый был, что братец, наконец, счастие свое отыскал. Тьфу... от иного счастья не сбежишь... это ему Божиней воздалось... и нам, грешным, которым старая царица не по нраву была. Нате вам новую, радуйтесь...

Он кипел.

Давним гневом. Злостью. И Кирей не мешал. Слушал.

Интересное... нет, кое-что он знал, от иных слухов, как ни крути, никуда не денешься, особенно, когда слухи эти столь интересны. Были и сгинули... выехали и не доехали...

- И чем все закончилося? Где Мирослав? А нету... казнили... как заговорщика и смутьяна... или, может, как наследника законного? Самое интересное, знаешь что? - боярин наклонился, оперся руками в подлокотники кресла резные. Лицом к лицу он был еще более страшен.

Видны стали и шрамы белые.

И рубленое ухо, до того прикрытое космами.

Пахнуло пивом кислым, капустою.

- А то, что не дожил он до казни. Преставился. И знающие люди сказывали, будто бы смерть его мучительною была... его ж под замком в покоях царских держали. С уважением. С почетом. На дыбе не мучили. Вовсе думали сослать, потому как слабые доказательства были... слабые... письма подметные? А кто их писал? Свидетели? Тати темные, которые за монетку и послабление саму Божиню оговорят... нет, не присудили б его бояре на смерть. И он об том ведал. А еще, душа светлая, верил в брата, что разберется тот с наветами... на другой день назначено было ему перед думою выступать, держать ответ по делам своим. И ему было, что сказать...

Боярин дыхнул.

И Кирей с трудом удержался, чтобы не поморщиться - гнилым было дыхание.

Черным.

Диво... и надобно бы Лойко сказать? Или не стоит? В дела чужие семейные нос совать себе дороже.

- Я с ним беседовал накануне. Не верилось вот, что Мирослав трона возжелал... нет, не верилось... он был печален. И сказал, что завтра... что тошно ему так ошибиться... а ночью его не стало. Сердце... да... только сказали, что сердце это не просто так стало. Вырвали его из груди...

Боярин с силой оттолкнулся от кресла.

Распрямился.

- И кому бы то сделать?

- Царице? - Кирей встал. - Конечно... всегда виновен чужой. А она для вас чужой была... ты говоришь, таилась. А если б не таилась, разве вы б дозволили дитя доносить? Устроили б несчастный случай. С лестницы там сверзлась. Или в бане угорела. Или еще что... родила не при вас? Так опять же, знать, были причины... пропавшие ваши... так с чего ты, боярин, решил, будто она виновная? Нет... они семьями пропадали, а Батош-Жиневские живы. Жена в монастыре, как положено. Сын вон в Акадэмии учится... магиком станет. Дочки... думаю, видывал ты их, раз надумал сына женить.

Боярин насупился.

И дышал тяжко.

- А сердце... что ж, нехорошо говорить такое, но... не все книжные тропы белы да чисты. Ты говоришь, что Батош-Жиневский ученым был. А никогда не задавался вопросом, какою наукой увлекся он?

Боярин сопел.

Сердито.

И гнев, клокотавший в этом теле, не стихал. Не поверит ни слову.

- Спроси... а лучше спроси про книги, которые в поместье изъяли. Попроси заглянуть. Она позволит. И прочесть даст. В тебе-то дара нет, боярин. Тебе-то их читать безопасно... за иные знания кровью платят. Обычно чужой, но когда ее не остается, то и своею приходится. Так что, боярин, взято с него было по заслугам. И не людьми вовсе...

Молчание.

Тихо.

Слышно, как стучит в разноцветное окошко муха... гудят слюдяные крыльца, плюхается тяжко тело. И скребется она, ворочается, норовя в щелочку махонькую протиснуться.

Скоро пригреет солнышко, и мух станет множество великое. Будут ползать, что по стенам расписным, что по потолкам, соглядатаями. И не спасут от них ни ленты, медом пропитанные, ни отрава мушина, ни мухоловки...

- Нет, боярин... не найдем мы правого. И виновного не отыщем, - Кирей убрал флягу, пояс поправил. - Я для чего ехал... сказать тебе, что есть уже у меня невеста. И одной доволи...