Руки были чистыми.
Слава Божине... нет, смерти Еська не боялся, но вот умирать так, по-глупому...
Он ножик поднял платочком и в него же завернул. Оглянулся... понятно. Кикши и след простыл. Ничего, старого дружка, коль нужда в том случится, Еська отыщет.
Нож он убрал в кошель.
Пуста улочка. Почти. Прогуливаются неспешно купчихи да боярыньки молодые, снуют девки простого звания, иные останавливаются поглазеть на выставленные перед лавками наряды. Мальчишки носятся, спеша друг другу лихость показать... дремлют приказчики....
Обыкновенно все.
И все ж таки... кто-то ж внушил Кикше старого дружка ножичком ткнуть... кто-то, кто рядом был.
Вел зачарованного.
Поддерживал морок.
Кто?
Дверь лавки отворилась, выпуская Щучку. А что о ней Еська знает, кроме того, что первого мужа она извела? Ничего.
Он глядел.
И приглядывался.
Идет... ровненько ступает. И спину держит, как сие заведено средь благородных. Еська, помнится,, с этой спиной намаялся. И корсеты вздевали, и доску привязывали, чтоб не горбился.
А она, стало быть, ученая...
Голову держит.
Улыбается так, мило... говорит что-то приказчику, который вьюном вьется, мало что не стелется перед гостьюшкою дорогой. Смотреть тошно... да только все одно смотрит.
- Уже управилась? - Еська улыбнулся и руку подал. - Устала?
Даже сквозь морок видно было, что бледна она.
И в руку вцепилась.
С чего бы?
- Немного, - тихо ответила Щучка. Да потупилась. Вспыхнул на щеках румянец...
Вот актерка!
Глава 13. В которое внове вспоминается Никодим
Глава 13. В которое внове вспоминается Никодим
Зелье из черноягодника булькало. И пузыри выходили правильные, крупные да с переливами. Медленно поднималися они над черною жижей, росли и лопалися с громким плюхом. Я ж аккуратней, посолонь, зелье помешивала.
Малое осталось.
В третий раз силой напитать да сказать слово, чтоб не попортилося зелье. А то ж бывает такое, что варишь, маешься, а после чары раз и развеются, и останется - свиням вылить. И то сомневаюся, что будут они такое ести. Из черноягодника зелье-то горькое выходит.
- А теперь, помешивая посолонь... посолонь, я сказала, - Марьяна Ивановна хлопнула Елисея по рукам длинною лозиной. - Сыплем толченый мел... толченый, боярин, а не кусками рубленный... и не смотрите на меня так, будто я вам неприличное предлагаю.
Лойко и вправду зыркал, что направо, что налево. И мыслил лишь о том, как бы поскорей сбегчи с лаборатории, где ему было неуютственно.
Столики узенькие.
Посуда стеклянная, такую и схватишь покрепче, а она возьми и раздавися... или еще локтем смахнуть...
Нашие столы из дуба крепкого, не одно поколение студиозусов пережившие. И с того оне пятнами пестрят, подпалинами черными. На одном и слово срамное вырезано, да так въелося, что видно - отчищали его, а не очистили.
У самое стеночки, вдоль оконца, вытянулись иные столы - из дерева-бука, который есть дубу самый первый родич. На столах тех - подносы чеканные. А уж на них стоят пауки железные. Держат в лапах колбы да пробирки. А под оными огни горят, где зеленый, где ружовый, а где и вовсе белый, высокого накалу. Марьяна Ивановна то и дело к огням подходит, проверяет, значит, как горят. Над одним рученькой проведет, притишвая, над другим... третий и вовсе до малое искорки свернет. Что уж за зелье у ней варится - того и мне не понятственно, прочие в ту сторону и глядеть опасаются.
Пахнет в лаборатории травами.
И след сказать, что тут травов имелося. Висели пучки мяты да мелиссы, одолень-травы и махонькое, черное, что хвосты мышиные - былянки. Лежали в высоких банках ягоды шипшины и черники. Корни сабельниковые, махонькими кусочками резанные, кувшинки болотное и акониту. Наособицу стояла высоченная банка из горного хрусталю, в которой прятался махонький человечек будто бы, именуемый мандрагорою.
Имелись тут и шкапы с посудою.
Со ступками и пестиками всякоразными, от махоньких, на одну ягодинку, до огроменного, где, верно, цельную бычью кость на муку истолочь можно было бы.
- А вы, Зослава, замечтались ныне... что-то с вами в последнее время не ладится... да... - Марьяна Ивановна и меня лозинкою перетянула, благо, не по рукам, но по плечам. - Весна действует?
- Ага, - сказал Еська, который подле меня вертелся.
Егоное зелье было черным и густым, что деготь. Уж не ведаю, сколько черноягодника он сыпанул, да только этаким лекарством и потравиться недолго.
- Весна... птички... коты опять же орут... романтик!
- Где орут?
Марьяна Ивановна, верно, не нашла к чему придраться - переварить зелье я не успела, вовремя сыпанула мелу щепотку, чтоб загустело оно. И тепериче мешала, как бабка сказывала: неспешно, но аккуратне, ложкою до самого донца, а после посолонь, сошкрябыая крем с боков котелка налипшие остатки зелья.
- Так... везде орут! - Еська мешал старательно, ажно брызги во все стороны летели. - От выйдешь поутряни... они прям соловьями заливаются.
- Коты?
- Коты... в каждом коте соловей живет! Ну или жил... главное ведь что? Чтоб песня от души шла!
Я-то призадумалася. Небось, котов в Акадэмии я не видывала.
- Здесь нет котов, - сказала Марьяна Ивановна и ложку у Еськи отобрала. Не выдержала душенька ейная этакого глумежа над зельем.
- Как нет?
- Обыкновенно...
- А кто тогда орет по утрам?
- Соловьи, - с усмешкой ответила она. - В каждом соловье кот живет... Илья Мирославович... скажите, вы сами понимаете, что сварили?
В котелке Ильюшкином булькало чегой-то... лазоревое да с переливами. И пузыри поднималися удивительное красы, всеми колерами переливалися, лопались со звоном.
- Я подумал, что если добавить щепотку краснокоренника тертого и каплю сока веретеновки... - Ильюшка на свое утворение глядел с нежностью небывалою, так и на девок любых не смотрят. - А потом...
- Зачем? - не дослухала Марьяна Ивановна.
- Интересно стало... свойства сходные. Краснокоренник, согласно энциклопедии травника, обладает ярко выраженными противовоспалительными свойствами. А веретеновка - природный усилитель. Она, теоретически, увеличила бы эффективность зелья, правда, ненадолго, поскольку свойства ее нестабильны. Отсюда куриная желчь и рыбий жир, которые...
Марьяна Ивановна слушала.
И на зелье поглядывала.
Потом вздохнула и так молвила:
- Много в тебе ума, боярин... только умом умения не заменить. Ты бы сначала научился делать простое, а после уж эксперименты свои затевал.
Уши Ильюшкины покраснели.
- Твоя ошибка в том, что теория и практика - суть разное. С одное стороны верно, одно с другим смешай, третьего добавь и выйдет чудо зелье... да только...
Марьяна Ивановна зачерпнула ложечкою серебряной из котла да перевернула над столом. Зелье, хоть и гляделось легоньким, но с ложки стекало тяжко.
И на стол плюхнулось.
И зашипело.
- Усилить-то усилить... да вспомни, что краснокоренник - едкий дюже, его и обыкновенного мешают с баранцом, чтоб не пожег рану...
Темный дуб посветлел.
- И веретеновка едкая... и еще верно, нестойкая, и потому имеет обыкновение свойства свои менять...
Из лазоревого зелье на глазах прямо зеленым делалося.
- ...и потому вместо одного, задуманного, выходит другое...
Шипение стихло. А зелье оставшееся еще больше потемнело. И Марьяна Ивановна по нему ж ложечкою стукнула. Звон был стеклянный.
- И теперь представь, что вот этим ты чью-нибудь рану вылечить попытаешься...
Ильюшка представил, потому с лица и сбледнул.
- Я...
- Твое счастие, что до раны оно не доживет...
Марьяна Ивановна ложечкою же на котелок указала. А зелье в ем уже не булькало. Оно темнело и прям на глазах стекленело.
- Теперь только выбросить. Вместе с котелком, - вздохнула Марьяна Ивановна. - Горазды вы, бояре, Акадэмическое имущетво портить. Запомни, Илья Мирославович. Нет такой теории, которая б помогла тебе на бумажке чудо-зелье составить. Или заклятье универсальное... или еще что... и даже если мнится тебе, будто ты, гениальный, узрел то, чего иным неведомо, не спеши теорию в практику претворять. Скорее всего ты просто пропустил какую-нибудь безделицу, которая всю твою гениальную теорию перекрутит...