Люциана Береславовна закрыла книгу.
- И однажды случилось так, что рабы, которые размножились и заняли плодородные земли, восстали против хозяев. Поняли, что не осталось больше магов. В гневе истребили они почти всех. Уничтожили род Баст, людей-кошек и Сетхов-змей. Анубисов, Быков...
Она произнесла это печально.
- А когда последний из отмеченных древней кровью ушел в загробный мир, то и чары, землю хранившие, развеялись. Не прошло и десяти лет, как обмелела великая река. Пустынные ветра иссушили русло ее, растрескалась земля... мор поразил скот, а затем и людей. Уцелевшие же умерли с голоду...
- А вивернии...
Ежель все померли, то как вышло, что Архип Полуэктович остался? Он-то живее прочих, ноне вон бежал да все приговаривал, что мы, дескать, стараемся плохо, коль позволяем старику себя обогнать. Ага... старику... бежит и парасольку новую над головой держит.
От солнца, стало быть.
В лысину печет.
- Род виверниев всегда отличался любовью к перемене мест. Вивернии покинули земли страны Шемет задолго до восстания. Сначала они пересекли пустыню, вроде как желали убедиться, что за краем ее есть иные страны. Поднялись в горы, что отделяют Шемет от прочих земель... там и остались. Родовое гнездо, куда рано или поздно, но Архип вернется. Я так думаю... он как-то обмолвился, что его пока не позвали. Вивернии долго живут, дольше магов. И по их меркам Архип еще очень молод. Самое время ему пожить среди людей...
Я кивнула.
Раз так то... птицы вона кажный год возвертаются к гнездам своим, а вивернии, хоть от соловьев отличные, да все твари Божинины.
- Что-то мы с вами сегодня заговорились, Зослава, - произнесла Люциана Береславовна, альбом свой прикрыая. И нежно так обложку погладила. - Но спасибо... и будете зелье варить из черноягодника, аккуратней. Коварное растение.
Глава 12. О тяжкое жизни семейное
Глава 12. О тяжкое жизни семейное
Щучку он заприметил издали, пусть и обличье она сменила. Куда подевалася бесшабашная девка, которой самое место в воровском шалмане? Боярыня прогуливается, а может, купчиха. Не первое сотни - те-то все больше на возках ездют, берегут ноженьки, но из второй точно.
На ней летник из саксонское гладкое ткани.
Шапочка бархатная да с опушкою из лисицы. На плечах шубка лежит новомодная, вязаная, про которые бают, будто бы протянуть такую скрозь колечко можно... а вот собой девка не сказать, чтоб хороша. Но и некрасивою не назовешь. Личико круглое да в конопушечках, щедро солнцем обласкано. Носик пухлый. Губки круглые. Бровки домиком.
Коса тяжкая мало что не до пят самых спускается.
- Доброго дня, сударыня, - Еська вежливо поклонился. - Где амулетик взяли?
- Где взяла, там уже нету, - ответила Щучка.
И глаза блеснули гневно.
От что он ей сделал? Ничего. Он тоже руки воровской царевны не искал. И от нынешней встречи отказался б, когда б не пришло письмецо на мятое бумаге. В нем ни словечка, только загогулины две кривоватые, будто бы детскою рученькою малеванные. Попадет письмецо в чужие руки, да и сгинет непрочитанным.
- Вам он к лицу, - не сдержался Еська.
- Рада.
Она шубку сползаюшую поправила. А от руки отказалась. Зря, Еська, может, вежливый, его, может, учили манерам всяческим... этикетам... даром что ль он того саксона до седых волос довел?
- Прогуляемся? - предложил Еська и на ворота Акадэмии покосился.
Надо было братьям сказать, да... по возвращении оправдываться пришлось, что сбег. И не до новостей этаких. Потом как-то и не к слову было.
- Прогуляемся, - сквозь зубы ответила Щучка.
Шли неспешно.
Рядом, но каждый о своем думал. Еська вот мучительно прикидывал: неужто исполнил Безликий свою часть сделки? И ответы дал? Но тогда, выходит, прислал он их с дочерью бедовой, а из нее поди, вытяни хоть словечко.
Сразу видно, стерветь.
Такая если и не переврет из вредности исключительно, то всяко поиздевается.
От улочки прямой свернули на Калачную, где калачами и вправду торговали. Тут сытно пахло хлебом, хотя ж пекарни стояли чутка в стороночке.
- Пряника хочешь?
Чистая улочка.
Метут, стало быть. И дома хорошие, каменные. Иные - в два этажа. На первом - лавка, на втором хозяева живут. Удобно, если подумать. Еська, может, когда вся эта история закончится, такую прикупит. И будет торговать... ну теми ж пряниками.
- А и хочу, - с вызовом сказала Щучка.
Мальчонка, что крутился подле с лотком, к шее привязанным, подскочил, затараторил.
- С изюмой... с орехами... ось на меду вареные... печатные...
Щучка замерла.
Она что, прежде пряников не видывала? Воровка же ж. И руки у нее легкие. Помнится, в былые годы это за развлечение было, пряника добыть. Разносчики, даром что малолетние, а тоже по-свойму ловки. Чуть зазеваешься и за руку схватят.
Неужто не таскала никогда?
- Этого бери, - Еська указал на печатного зайца с сахарными глазами.
Щучка взяла кошку медовую.
Ничего, тоже вкусная.
Мальчонке Еська кинул медяк. И тоже пряника выбрал.
- Не доедаешь? - не удержалась девка. Вот что за норов? Он ей ни слова, ни полслова, а она колючки растопырила.
- Да нет... на улице слаще... куда гуляем-то?
- Никуда. Просто...
За Калачной улочкой прятался Ильин переулок, в народе именуемый Портняжным. Здесь лавки стояли густенько, тесно. И пахло иначе - тканями. Торговали ими, а еще кружевом всяким, лентами атласными, печатными и расписными, платьем готовым. Вона, выволокли на солнышко болвана деревянного, разодели в широченный алый летник из стеганой ткани.
Красотень.
Поверху бусины крупные, блестят на солнышке, переливаются.
На плечах платок зеленый с ружами, золотом подмалеванными... глядеть больно.
И Щучка застыла. Вперилась в болвана пустым взглядом.
А после вздохнула и тихо сказала:
- Он меня выгнал.
- Кто? - Еська сперва не понял, об чем это она.
- Он... - Щучка с нетерпения ногой притопнула.
Безликий.
- Сказал, что его дело было замуж меня выдать... он и выдал. А дальше пусть со мной муж мается.
Это, конечно, было сюрпризом. И подумалось Еське, что сюрпризы, если разобраться, он не слишком-то любит. И вот что делать с этой... молодой женой?
Послать куда подальше?
Не пропадет. И, может статься, сама обретенной свободе рада будет. Но... Безликий не простит? Да и сам себе Еська, если влипнет она в историю - а эта, судя по клейму на физии, всенепременно влипнет - тоже не простит.
Все ж перед Божиней клятву давал.
Любить и заботиться.
Любить, это конечно, навряд ли... такую пойди-ка попробуй полюби, но заботиться он может. И должен.
- Вещи твои где?
- Нету, - она вцепилась в пряник. - Он сказал, что то барахло... что ты... новое... не думай, мне ничего не нужно. Я как-нибудь проживу и без тебя... и вообще...
- Помолчи, - поморщился Еська. У него и без ее трескотни голова пухнет. Проживет она... ага, амулет - дело хорошее, но он рано или поздно разрядится, и увидят тогда добрые люди клеймо на щеке боярыни. И станут недобрыми людьми.
У них это быстро.
Объяснить не позволят. Заклюют. А если и нет, то найдется кто, напишет челобитную, укажет тайному сыску, и уж тогда-то... как бы вновь на площадь не отправили.
- Остановилась где?
- Пока нигде.
- Понятно...
- Ничего тебе не понятно!
- Пряник жуй, - велел Еська, прикидывая, как быть. Все ж таки бросать ее - не дело, как оно дальше сложится, еще не понятно, может, если попустит Божиня, разбегутся пути-дороженьки... о другом варианте он старался не думать. - Отведу-ка я тебя...
...на постоялый двор? Нет, у девки характер шальной, да и... на дурной отведи, где физия Щучкина ведома, так Безликому мигом донесут. И претило Еське девку оставлять среди людей лихих. Может, она и не воплощение святости, но и он не безгрешен.