- Зослава, Зослава... порой мне кажется, что вы неисправимы...

Я голову еще нижей наклонила.

- Извините. Когда извиняетесь, надо говорить «извините». А еще лучше, «извините меня, пожалуйста». И вначале надобно человека, к которому вы все же явились, несмотря на опоздание, поприветствовать.

- А я...

- А вы забыли... и чем, позвольте спросить, таким важным вы занимались?

- Ужинала.

Я уже знала, что врать Люциане Береславовне смысла нетушки. Вранье мое она нутром чует, но ничего не говорит, только улыбается этак, препечальненько, с чего на душеньке моей становится жуть до чего неудобственно.

- Ужинали... совсем вас Архип загонял? Присаживайтесь. Чай пить будете?

- Б-буду...

Я присела на краешек резной табуреточки.

За месяц, что минул с похорон, я энти покои изучила, будто родные, пусть и были они куда как поболее родных, да и всяких вещей пречудесного свойствия в них с избытком имелося. Ладно, ковры, к ним я пообвыкла, к узорчатым да полосатым... а те, которые на полу лежали, еще когда сменили. И пол тоже сменили, теперь в покоях Люцианы Береславовны свежею доскою пахнет. Сосновою.

Я энтот запах люблю.

А она морщится. То ли не по нраву сосна ей, то ли пол свежий поскрипывает - он же ж улечься должон, а пока ходит, то от скрипу энтого никакое чародействие не спасет, то ли напоминал он ей о событиях недавних.

Мне от напоминал.

Пусть ужо и отболело, отбоялась, да... все одно...

С того, верно, Люциана Береславовна и переделала все туточки. Кровать вот к другой стеночке передвинула, да не прежнюю, новую поставила, железную и с шишечками блискучими. На кровати этой перины громоздились с одеялами атласными...

Ну я так думаю.

Оно-то не видно было, чего там взаправду громоздилося, поелику все богатствия этие под покрывалом гобеленовым укрывалися. И даже от малое подушечки хвоста не выглядывало. У нас-то в Барсуках кровати тож укрывают, но кажная хозяйка поверх подушки ставит, горою, три аль четыре, иные и по пять, чтоб, ежель заглянет гость, то видел - на пуховых хозяева спят.

А на гору из подушек сложеную, кружевные накидки вяжут.

Красота.

Но Люциана Береславовна от этакой красоты далека была. И хоть сама руками умела, как ныне сие ведаю, а в покоях ейных ни единое, самое малое, салфеточки я не видывала.

Вот тот же столик.

Гладенький.

До того гладенький, что себя в нем узреть можно. Его б скатерочкой укрыть, чтоб не попортился, но нет, не укрытый, стоит, переливается на позднем солнышке. Дерево черное. Дерево красное. Дерево ружовое. И костяные кругляши, коии называть надобно медальонами.

В пару к столику - стульчики, которые и трогать боязно, а ну поломятся?

На полочках же - а их прибыло с последнего моего визиту - не посуд серебряный да золотой, но всякие штукенции непонятного призначения. Вот вроде бы кубок, а с крышкою. Иль лев каменный с крылами да пастью щербленою... иль крохотные чашечки, которые только куклам и годные, но, чуется, стоят немалых денег, может, за одну такую все Барсуки купить можне.

А то и не одныя.

Про вещи мне Люциана Береславовна порою расповедывала, дескать, вот сосуд из страны Шемет, которая на самом краю мира стоит. И не просто сосуд, но сотворен он был многие годы тому для магика и потомка великого бога Ра, коий есть солнце. Наполняли оный сосуд маслами особыми и хранили в гробнице, сиречь, в месте, куда мертвого магика положили, поелику верили, что воскреснет тот.

Вернется душа в тело.

А раз так, то и масла ему понадобятся.

Мне-то сие предивно было. Ну вот ежель и вправду возвернется... видела я умертвие медведевое, так ведь оное не про масла думало, если вовсе способное было думать.

Неужто магик тот стародавний стал бы маслами натираться?

С этое страны у Люцианы Береслвовны много всяких вещей было. И камень треугольный, на котором всякие закорючки выбитые были. И лев тот крылатый. И еще кувшин кривобокий. И...

...и внове мысли мои ушли туда, куда им ходить не надобно.

От о нынешних бы делах мне подумать, а не о том, какие некогда магики были за краем мира.

- Вам с мятой? Или душицу предпочитаете?

- М-мята...

Ежель Люциана Береславовна и заприметила мою рассеянность нонешнюю - и положа руку на сердце, не только нонешнюю, а завсегдашнюю - то ни словечка не сказала. Поставила блюдце передо мною с каемочкой золотой. Чашечку.

Чайник взяла.

На ладонь белую поставила.

Подняла, будто любуясь...

- У вас сегодня практикум был... - сказала она, на меня не глядючи. - У Марьяны Ивановны... что делали? Если, конечно, это не великая тайна...

- Не тайна.

Я спину распрямила. Уж больно Люциана Береславовна не любила, когда я горбилася. Одного разу как дала линейкою по хребту... линейка та и поломилася.

- Черноягодень собирали.

- Черноягодень...

Чай из чайничка полился, побежал по парпоровому краю чашечки. Духмяный. Прозрачный. С липою, чуется. Липовый цвет я люблю. Сладость от него приходит, а еще полезный он зело от легочных болезней всяческих, от простуд и немочей. Его и старым запаривать можно, и деткам.

- Помнится, говорила она, что с черноягодня невелика прибыль... кровоостанвливающее зелье будете делать? Конечно, что еще... простенькое заклятье... вы смотрите, Зослава. У Марьяны Ивановны многому научиться можно. Но будьте осторожны. Говорят, она очень с вашей родственницей сдружилась.

От что правда, то правда.

Как ни загляну к целителям, так сидят удвух, воркуют, что голубки престарелые. Одна другой пересказывают, какие такие предивные болезни видывать случалось.

Аль о том, до чего славно жилося в былые времена.

Аль еще, что ноне молодые люди вовсе страх потеряли, не говоря уже о почтении. Прежде-то девка и думать не могла, чтоб своею волею мужа искать... и ведь громко говорили, да не с глухоты своей, а чтоб слышала я да прониклася.

Почтением.

Я слышала, а проникаться не получалося.

- Видите ли, Зослава... - Люциана Береславовна чашечку мою подняла.

На блюдце.

И так, что, пускай и до краев оная чашечка налита была, а ни капелюшечки не расплескалася. У меня этак не выйдет.

- Не хотелось бы вас волновать, но... люди, подвергшиеся воздействию извне... я имею в виду ментальное воздействие, очень долгое время сохраняют повышенную чувствительность к... к подобным воздействием. И даже при отсутствии оных, они очень внушаемы.

- Спасибо.

Чашечку я взяла. И хотя ж старалася, как Люциана Береславовна учила, осторожне, но крепко, да дрогнула рука и чай пролился.

Добре, что вовсе не вывернула на колени.

- Пейте... вам, пожалуй, стоит отдохнуть. Да и нет у меня сегодня настроения с вами возиться. Уж извините, Зослава...

Я кивнула.

Чего уж тут... оно, верно, не великая радость. Может, ноне я и больше ведала про Люциану Береславовну, а она, взявшися учить меня, учила, да любови меж нами не прибыло.

Да и откудова ей взяться?

Холодна она.

А я... как была собою, так и осталася. Немашечки во мне ни изящества урожденного, ни политесности, ничего... чай вон и тот пью да прихлебываю.

- Если что интересно, спрашивайте. Молчание в последнее время тяготить стало, - Люциана Береславовна к своему чаю и не притрагивалася. - Весна так действует... черемуха вот перецвела уже.

Сидит.

Глядит в окошко будто бы.

А в глазах - тоска.

И ведаю я, что не в весне дело, не в черемухе. А в девицах тех, которые померли туточки, и в бабке моей, и в словах, что сказаны были... в давней вине и в новое.

- Так... - об чем спросить, я не ведала. Уж точно не о том, для чего она дух энтот злопакостный на волю выпустила. И кого известь желала. И... и об том, что промеж нею и Фролом Аксютовичем приключилось. Не моего сие ума дело. - А... сказывали... тут в былые годы... случилось, что студиозус один... ума вовсе лишился...

Вновь не то.

Люциана Береславовна ко мне повернулась.