Фрэнсис нахмурилась, окинула взглядом комнату и примыкающую к ней спальню и заметила, что Альбина подглядывает через неплотно закрытую дверь. Горничная была явно довольна и даже, похоже, торжествовала, но заметив, что Фрэнсис смотрит на нее, поспешно скрылась за дверью.

— Так это Альбина? — прищурилась Фрэнсис. — Вот злобная маленькая дрянь…

— Мы должны быть ей благодарны! — возразила леди Уинфилд. — Представь, какой разразился бы скандал, загляни в библиотеку кто-нибудь другой! Если бы Альбина не подсказала мне, что за тобой надо приглядывать, я бы ничего не знала и не смогла предотвратить трагедию.

Мать продолжала быстро ходить по комнате, а Фрэнсис, выдохнув, стала думать, как замять дело. Как правило, пока мать в таком состоянии, ее почти невозможно успокоить.

— Ты могла бы лишиться шанса стать женой сэра Реджинальда! — трагическим тоном воскликнула леди Уинфилд.

— Мне плевать! — заявила Фрэнсис, все еще в негодовании из-за предательства Альбины. Мнение рыцаря беспокоило ее в последнюю очередь, как, впрочем, и мнение всех остальных.

Мать прижала платочек сначала к одной щеке, потом к другой, и выглядело это так, словно она того и гляди лишится чувств.

— Как ты можешь такое говорить! Я всегда считала, что защищаю тебя и Абигайль, скрывая правду, но теперь вижу, что должна тебе все сказать, чтобы в дальнейшем ты серьезнее относилась к своему будущему.

— Что ты хочешь этим сказать? — встревожилась Фрэнсис.

— Ни у тебя, ни у твоей сестры нет приданого. Никакого, даже самого маленького. Ваш отец все проиграл.

У Фрэнсис отвисла челюсть.

— Что?

— Это правда! — объявила мать. — Но сэр Реджинальд намекнул, что готов взять тебя и так.

Фрэнсис прижала ладонь к глазам. Ей показалось, что в грудь ударило пушечное ядро. Новость была страшна сама по себе, но тревога матери на грани ужаса делала ее еще страшнее.

Фрэнсис прекрасно знала, что говорить матери о своем нежелании выходить замуж бесполезно: она совершенно одержима стремлением пристроить ее хоть как-то. Фрэнсис глубоко задумалась. А что если родители не смогут содержать ее? Она никогда об этом не думала и не прислушивалась к словам матери. Очевидно, источником ее страха было опасение за собственное будущее: старость не за горами.

— Неужели ты не понимаешь, — расплакалась, не выдержав, леди Уинфилд, остановившись перед дочерью, — что нам всем жизненно необходимо, чтобы ты вышла замуж за сэра Реджинальда? Он — наша единственная надежда на выживание, потому что богат и обещал помогать нам. Твоя сестра еще слишком молода для замужества. Конечно, позже мы подыщем и для нее партию, но пока…

Фрэнсис встала и порывисто обняла мать, которая уже рыдала в голос, не в силах больше сдерживаться.

— Я ничего этого не знала, мама, клянусь! Мне и в голову не приходило, что все так плохо.

Какая же она дрянь! Слепая эгоистичная идиотка! Ей было известно, что у отца проблемы и, возможно, большие, судя по количеству визитеров, требовавших денег, но она верила матери, которая утверждала, что они бедны, но не нищие. Лишь одно Фрэнсис знала твердо: ни за что она не допустит, чтобы ее младшую сестру продали как вещь. Если уж одной из них и суждено принести себя в жертву, чтобы спасти семью, она готова.

— Я понимаю: ты ничего не знала, детка, и мне очень жаль, что все зашло так далеко. Самое ужасное, — судорожно всхлипнула леди Уинфилд, — что я истратила наши последние средства, чтобы можно было приехать сюда, так что без сэра Реджинальда нам никак…

Мать без сил села на кровать, Фрэнсис опустилась рядом и погладила ее по седеющим волосам.

— Поверь, мама, мне очень жаль: тебе было так трудно со мной, — но теперь не беспокойся. Пожалуйста, не надо.

Мама вытерла глаза платочком.

— Спасибо, дорогая. Надеюсь теперь, когда знаешь, как обстоят наши дела, ты подумаешь о семье и примешь ухаживания сэра Реджинальда.

Фрэнсис медленно кивнула. Если у нее и была маленькая — совсем крошечная — надежда на будущее с Лукасом, но теперь она умерла. К несчастью, она не может позволить себе выйти замуж по любви за бедного лакея. Семья надеется на нее.

Глава 24

Пока Лукас одевался для встречи с сэром Реджинальдом, ему приходилось отбиваться от самых безрадостных мыслей, которые преследовали его, атаковали, колотили по голове, словно крупные капли дождя по парусу корабля.

Он бесчестный негодяй, подонок, хуже которого и представить нельзя. Когда он вошел в библиотеку, Фрэнсис пряталась в глубокой нише. Что ему стоило присоединиться к ней там? Какого черта он стоял посреди комнаты как истукан, прямо напротив дверей, а потом еще и начал целовать ее, отлично понимая, что кто-нибудь в любой момент может войти?

Он и только он виноват во всем, и то, что Фрэнсис пришлось нести груз его вины, доводило Лукаса до безумия. Весь день он рвался найти комнату леди Уинфилд и во всем признаться: так должен был поступить порядочный человек, только сначала ему хотелось поговорить с Фрэнсис: а вдруг она этого вовсе не хочет… И как он мог надеяться, что она скажет ему «да», если придется признаться, что он и есть тот самый ненавистный лорд Кендалл? Бесконечные мысли, одна хуже другой, путались, обгоняя друг друга и сталкиваясь, приводя Лукаса в уныние, граничавшее с отчаянием.

Лукас покосился на себя в зеркало. Вот он, Лукас-граф, туалет которого стоил больше, чем Лукас-лакей мог заработать за год. Впрочем, какая разница, во что он одет? Он чувствовал себя хуже самого закоренелого преступника в Ньюгейте: те по крайней мере расплачиваются за свои преступления, — а он разгуливает на свободе, хотя его должна постигнуть кара.

Он взглянул на часы, стоявшие на каминной полке. Пора на встречу с сэром Реджинальдом: теперь он точно знал, что ему скажет.

После вчерашней встречи в комнате Белла Лукас принял решение относительно собственных действий. Он высоко ценил советы друзей и обдумывал каждый, но всегда ставил разум и логику выше заговоров и лжи. Впрочем, последнему правилу он в последнее время изменил.

Пора идти. Больше никакого обмана, и началом новой стратегии станет встреча с сэром Реджинальдом.

Лукас еще раз поправил галстук и вышел из спальни. Слава богу, Фрэнсис не караулит его у двери, да и на обратном пути беспокоиться о встрече с ней не стоит. Ее матушка пребывала в такой ярости, что наверняка теперь еще долго не выпустит дочь из поля зрения.

Что касается Фрэнсис, он непременно все уладит, а пока ему необходимо решить вопрос с чванливым рыцарем.

Когда Лукас вошел в гостиную, опоздав на пять минут, сэр Реджинальд стоял у окна и смотрел вдаль.

— Добрый день, сэр Реджинальд, — приветствовал рыцаря Лукас и направился прямо к буфету. — Выпьете что-нибудь?

— Нет, спасибо, не сегодня, — сухо ответствовал тот.

Лукас налил себе бренди и направился к тому самому стулу, на котором сидел во время их первой встречи. Сэр Реджинальд обернулся и уставился на него.

— Вы в порядке, сэр Реджинальд? — поинтересовался Лукас, почесав подбородок, и сделал глоток бренди.

— Нет, ох нет: у меня проблемы со спиной… ужасно больно. — Сэр Реджинальд очень медленно и осторожно подошел к диванчику, на котором сидел в прошлый раз опустился на него и, поморщившись, щелкнул пальцами, подзывая лакея, стоявшего у двери: — Эй, ты там!

Лукас в полнейшем недоумении уставился на рыцаря.

Лакей — это был Джеймс — сделал шаг вперед, щелкнул каблуками и поклонился.

— Да, милорд, к вашим услугам.

— Подай мне ее! — Сэр Реджинальд указал на подушку, лежавшую на диванчике в нескольких дюймах от него, которую вполне мог взять сам, нисколько не напрягаясь. — Подложи мне под спину.

— Конечно, милорд.

Джеймс выполнил все указания, и рыцарь, морщась, наконец с облегчением выдохнул.

Лукас во все глаза смотрел на Джеймса, испытывал такой стыд за свою принадлежность к обществу, какого не было еще никогда. Получается, что лакей относится к сэру Реджинальду куда уважительнее, чем тот заслужил.