Я подбежал к Бранвен. Она была оставлена всего в нескольких шагах от горящего дерева. Языки пламени лизали край её платья. Я быстро оттащил её от усиливающегося огня и развязал путы. Она выплюнула тряпку и посмотрела на меня с благодарностью и страхом. ​

– Ты сделал это?​

– Я... думаю, что да. Наверное, это магия.​

Её сапфировые глаза сосредоточились на мне: ​

– Твоя магия и твоя сила. ​

Не успел я ответить, как душераздирающий крик вырвался из центра адского пламени. Он нарастал и нарастал, переполненный агонией. Этот беспомощный человеческий крик заставил застыть кровь в моих жилах. Но я сразу понял, что нужно делать. Понял, что я должен сделать.​

– Нет! – взмолилась Бранвен, вцепившись в мою тунику. Но было уже поздно. Я погрузился в бушующий огонь.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

СЛЕПОТА

Голоса. Ангельские голоса. ​

Я сел. Это действительно они? Я умер? Темнота окружала меня. Темнота мрачнее самой беззвёздной ночи, которую я когда-либо видел. ​

Затем – боль. Она поразила моё лицо и правую руку, как бы говоря, что я всё-таки жив. Жгучая боль. И острая. Словно моя кожа была срезана. ​

Менее остро чувствовалась странная тяжесть на лбу. Я осторожно поднёс руки к лицу. Пальцы правой руки были замотаны, как и лоб, щёки, глаза – перебинтованы холодной, мокрой тканью, пахнущей едкими травами. Даже лёгкое касание через бинт резало острее ножа. ​

Тяжёлая дверь скрипнула. По каменному полу ко мне приближался шум шагов, отражавшийся от высокого потолка. Их ритм был мне знаком. ​

– Бранвен?​

– Да, мой сын, – ответил голос в темноте. – Я счастлива, что ты проснулся, – но в голосе её слышалось больше сожаления, чем радости, подумал я, когда она едва коснулась моей шеи, – Я должна сменить твои повязки. Боюсь, это может причинить тебе боль. ​

– Нет, не трогай меня. ​

– Но я должна, если ты хочешь поправиться.​

– Нет. ​

– Эмрис, я должна. ​

– Хорошо, но будь аккуратна. Мне больно даже сейчас. ​

– Понимаю, понимаю. ​

Я изо всех сил старался не шевелиться, пока она меняла бинты, прикасаясь ко мне осторожно, как к бабочке. В это же время она капала на мою голову чем-то свежим, как лес после дождя, и эти капли слегка успокоили боль. Чувствуя себя относительно лучше, я начал задавать вопросы со скоростью потока реки: «Как долго я спал? Где мы? Чьи это голоса?»​

– Мы – прости, если больно – в церкви Святого Петра. В гостях у монахинь, живущих здесь. Их голоса ты слышишь. ​

– Святого Петра! Это же в Каер Мирдин.​

– Так и есть. ​

Чувствуя холодный ветер от открытого окна или двери, я накинул грубое шерстяное одеяло на плечи. ​

– Но туда несколько дней пути, даже на лошади. ​

– Да.​

– Но...​

– Не шевелись, пока я не закончу​

– Но...​

– Тихо... так. Еще немного. А, вот здесь. ​

С моей повязкой упали и вопросы о том, как мы попали туда. Новый вопрос затмил все остальные. Несмотря на то, что глаза теперь были открыты, я ничего не видел. ​

– Почему так темно? ​

Бранвен не отвечала. ​

– Ты не принесла свечу? ​

И снова тишина.​

– Сейчас ночь?​

И всё равно она молчала. Где-то рядом послышались крики кукушки.​

Пальцы моей свободной от бинта руки дрогнули, когда я дотронулся до пористой поверхности вокруг глаз. Я поморщился, чувствуя рубцы на кровавой корке и всё ещё горящую кожу под ней. Но я не чувствовал бровей. И ресниц. Я провёл руками по краям век, которые тоже покрылись коркой и шрамами. ​

Мои глаза были широко открыты. И совсем ничего не было видно. Содрогнувшись, я понял одну страшную вещь:​

Я ослеп. ​

Стон вырвался из моей груди. Тут же закричала кукушка и я сбросил одеяло, не замечая боли в ногах, встал с койки, оттолкнув руку Бранвен, которая пыталась остановить меня. Я шатался меж камней, следуя за звуком. Затем споткнулся и упал на плечо. Опёршись руками о стены, почувствовал, как огромные камни давят на меня, тяжёлые и холодные, словно в гробнице. ​

Голова закружилась. Я почувствовал, как Бранвен подхватывает меня, услышал её приглушённые всхлипы. Снова оттолкнул её. Шагнув вперёд, наткнулся руками на монолит скалы. Песня кукушки доносилась слева. Пальцы неперевязанной руки нащупали раму окна. ​

Опёршись на подоконник, я пододвинулся ближе. Холодный ветер обжёг моё лицо, а кукушка пела так близко, что казалось, что я могу протянуть руку и дотронуться до её крыла. Впервые, как мне казалось за несколько недель, я почувствовал солнечный луч на своём лице. Хотя, как я не старался найти солнце, никак не мог его увидеть. ​

Сокрыт. От меня сокрыт весь мир.​

Ноги дрогнули подо мной. Я упал на пол, а моё лицо – на камни. И я зарыдал.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ДАР

В течение недель, складывающихся в месяцы, мои муки заполнили залы Церкви Святого Петра. Монахини, живущие там, открыли двери своего святилища из-за силы благочестия Бранвен и моих суровых ожогов. Должно быть им было сложно относиться с симпатией к женщине, которая целыми днями только молилась и заботилась о своём раненом мальчике, не занимаясь почти ничем иным. Что касается самого мальчика, то они старались избегать меня, а большего я не просил. ​

Вокруг были мрак и печаль. Я чувствовал себя младенцем, едва способным ползать по каменному полу комнаты, которую разделял с Бранвен. Мои пальцы запомнили неподвижные углы помещения, неровные линии раствора между камнями и одинокое окно, где порой я стоял часами, напрягая все жилы, чтобы увидеть хоть что-то. Но вместо света окно дарило мне лишь мучительную песню весёлой кукушки и далёкие звуки суматохи на площади Каер Мирдин. Изредка запах какого-то блюда, готовившегося в горшке, или аромат цветущего дерева достигали моего окна, смешиваясь с запахом тимьяна и букового корня, доносившегося со стола Бранвен, стоявшего рядом с моей койкой. Но я не мог выйти и добраться до этих звуков и запахов. Я был заключённым, запертым в своей собственной слепоте. ​

Два или три раза я собирался с силами, толкая руками тяжёлую дверь, чувствуя за ней лабиринт из коридоров и комнат-тупиков. Внимательно вслушиваясь в эхо своих шагов, я научился определять длину и высоту проёмов, а также размеры помещений.​