— Но дети леса всегда держали меня в известности, особенно насчет моих фаворитов… — начал я снова рассуждать вслух, как меня вновь перебили.

— Феечка, как же ты наивен, мальчик мой, думаешь почему дети леса не появились, когда я пришел за тобой? Они прекрасно знали, куда я тебя потащу. Более того, хотя их Мать и зла на Галия, Юяби сам обработал его раны и кровоточащие порезы на горле. А еще напоил специальным лечащим отваром. Твой бесцветный потерял много крови, он истощен и обезвожен. Если бы мы прибегнули к прямому переходу, Мать могла вмешаться, а оказаться у черта на куличках или в адовой жопе этой чокнутой планеты не очень бы хотелось.

Меня схватили снова за запястье, правда другой, не пострадавшей, рукой, и потащили вокруг огромного ствола дерева. Через минут десять, то, что я увидел… перевернуло во мне всю душу. Галий сидел на камне, похожий на потухшую тень, ободранный, изможденный, со спутанными безжизненными волосами, порванными перепонками между пальцами рук и ног… и… уставившись невидящими глазами вдаль… пел.

Именно пел, я понял это сразу… хотя кроме тихого ветра, перебирающего листву дерева феи, не было ничего слышно. Его искусанные в кровь, запекшиеся сукровицей губы беззвучно распахивались, еще кровоточащие прорези в горле раскрывались…

— Эх, какой был голос, даже среди водных чертей — он выделялся особенной чистотой и одухотворённостью, возможно Галий и до подводной жизни пел… — сказал под нос замерший рядом со мной жрец, а позже толкнул меня в спину своей крепкой рукой. — Иди к нему, только ты сможешь вернуть ему утраченный разум, Вероник. И учти, он — прежний — умер там в пещере со своим несчастным чертом, и что теперь перед тобой, одному Богу известно.

Я на негнущихся ногах подошел к поющему Галию. Мужчина не обращал на меня никакого внимания, он смотрел сквозь мое тело, душу, и продолжал беззвучно распахивать потрескавшийся рот…

— Ну же, зови его, — жрец, сам не осознавая того, тер свою изуродованную шею, словно это у него вновь открылись кровоточащие жаберные щели, и продолжал давать наставления мне.

— Галий… — тихо произнес я, но на меня не обратили внимания.

— Не так, своей душой его, плачущую о прошлой жизни, потерявшуюся между мирами, душу. Закрой глаза, посмотри другим взором, найди и позови.

Наверное я глупо выглядел, когда, закрыв глаза, стоя перед осколком былой роскоши, что поразила меня в этом морском прекрасном сильном божестве, попытался что-то разглядеть, но не обычным взором…

Я увидел золотую нить и пошел мысленно по ней, она вилась, путалась кольцами, когда вообще клубками… а в одном месте порвалась… второй конец, такой же измочаленный, виднелся вдалеке.

«Возьми концы и свяжи их…» — голос жреца отозвался в моей голове, и я понял, что проговариваю все вслух, то, что вижу и слышу. И когда я исполнил завет своего невольного проводника, я услышал прекрасную песнь Галия, она плыла издалека, проникая волнами, то накатывая, то отступая.

«Иди на песнь», — вел меня жрец своими скупыми инструкциями, и когда я преодолел завесу тьмы, то увидел, как на возвышении, светясь своим мягким золотым светом, сияет прекрасный Галий и, закрыв прекрасные очи, поет.

То, что надо заговорить с ним, я понял даже без подсказки жреца.

— Здравствуй, — мой голос отдался глухо, словно сквозь наваленную кем-то вату.

Галий прекратил петь, уставясь недоуменно на меня:

— Здравствуй… Кто ты и как попал сюда? Здесь ничего нет, кроме темноты… и тишины.

— Ты не прав. Здесь есть свет и жизнь — это ты Галий. А я… я — Вероник, и я пришел за тобой, — прошептали мои губы сидящему парню, и я протянул ему свою ладонь.

— Галий? Я не помню… странное имя, да и Вероник… не менее чудное для меня.

Меня оглядели без страха и сожаления, а после, соскользнув с возвышенности, вжали в себя, а затем, зарывшись в мои волосы, прошептали:

— Но ты мне нравишься почему-то, да и одному тут одиноко, я пойду с тобой…

«Возвращайтесь по нити, пока она не оборвалась вновь», — тихий, пропадающий голос жреца отрезвил, и я потянул высокого мужчину в темноту…

***

— Как он? — я стоял рядом с камнем, на котором клубком дремал Галий.

— Он вернулся, не волнуйся, Галий просто спит, — жрец притулился рядом, выжатый полностью, видно возвращение альбиноса ему далось с великим трудом.

— Галий, как чистая кристаллическая структура прозрачного хрусталя — он ничего не помнит, — пояснил я свои опасения.

— Я тоже после такого не помнил себя… лет наверное с сотню, но память позже начала возвращаться, кусками, блоками, путаясь с моей прошлой фантазией. Я не всегда мог отделить прошлую реальность от вымышленного мной же фантастического бреда. Так что, Галий сейчас как дитя, великовозрастный младенец, которому придется учиться заново жить.

Юяби оказался за моей спиной, он подошел к моему спящему миму и, взяв его с легкостью на руки, заметил:

— Теперь душа вернулась в тело, я могу отнести его в дерево и позаботиться о нем, как о вашем третьем фаворите.

— Значит, без души… — протянул я, уже догадываясь и так, что ответит ребенок леса.

— Без душ мы ничто, милорд, Мать больше не злится на него, так как Галий снова обрел свою сущность — душу. Вы хорошо поработали, Знающий, вы и жрец. Оставьте все остальное на нас, мы приведем его тело за несколько дней в порядок.

Я смотрел, как уносят белоснежного мима на руках, и думал о своем:

— Тело восстановят за пару дней, а вот его сущность.

— На это может уйти не одна сотня лет, я до сих пор, бывает, порой внезапно вспоминаю то, что знал из прошлой жизни и благополучно забыл. Но раз он решился на такой шаг — значит ты, фея, этого стоишь. Теперь все зависит только от тебя и твоей семьи, — жрец встал, пошатываясь, и заключил перед тем, как исчезнуть: — Береги его, Вер, мим, решившийся на такое, очень сильный мим.

***

За яйцом пришли все те же мимы, что впервые встречали нас. Конечно, можно было попросить того же Юяби, или самому отнести яйцо в подводное дерево, но я посчитал правильным официально передать свое будущее дитя, встретившись с теми, кто был близок Галию. Они не смотрели нам в глаза, хотя все же ритуальный поцелуй с уставшего жреца стрясли. А когда жрец, передав им мое яйцо, поведал о Галии, морской старейшина, негодующе тряся жабрами и сыпя икру, высказал все, что накипело у подводного народа.

— Когда умирает морской черт — все мы чувствуем это через своих симбионтов. Это как разделить смерть. И Галий предал нас, обрекая на такие муки не только себя, но и весь морской народ, связанный в единое целое. Ты такой же предатель, жрец, наши черти до сих пор помнят, как ты обрек свое второе «Я» на смерть. Так что, более мы не интересуемся этим отступником.

— Но все яйца от Галия вы примете, как я полагаю, — ухмыльнулся открыто жрец морским мимам, совершенно не реагирую на колкости. И когда подводные мимы, молча поклонившись, уплыли, пояснил мне:

— Гены черта все равно остались в Галии, так что все ваши дети с ним — будут морскими феями.

— Но ваши дети от мимов… — начал возражать я на эту ситуацию.

— Ты не мим, Вер, если забыл, я тебе напомню. Главное, что твоих детей морской народ примет. Остальное уже не твое дело, но Галия они еще долго не смогут простить. Ведь они умирали из-за него, вместе с ним, только представь, как дергали их черти, чувствуя предсмертные муки симбионта Галия, и это длилось не один день. Ты должен простить их, Вероник, не их вина, что они связали свою жизнь и судьбу с морем, вживив в свои тела плоть от морских фей.

Я смотрел, как внезапно ставший неприветливым морской ящер, что когда-то служил Галию, уносит на своей гибкой чешуйчатой спине группу мимов с моим яйцом и думал, что пора двигаться дальше. Я не знал, что меня гнало вперед. Возможно все же Мать уже нашла возможности поработить и подчинить меня своим желаниям, но я точно понимал, что теперь мне необходимо двигаться на запад. Тем более, на месте старой Ярины прорастали крепкие ростки будущего великолепия нового города, оставалось заключить мировое соглашение с оставшимися в нем горожанами и идти вперед своим замысловатым трудным путем.