Вот тут я заткнулся окончательно, про себя думая, хорошо хоть не лезет насильно, и то хлеб. Главное, чтобы дети леса не заставили нас спариваться силком, а там еще поглядим, кто из нас всех будет наседкой.

— Знаешь, я вообще не собираюсь нести яйца ни с тобой, ни с кем бы то еще.

— Знаю, потому и не лезу раньше времени. Я же не насильник какой-то, — ответили мне обнадеживающе.

И о каком это «раньше времени» этот придурок намекивает? Можно подумать, я изменю свое мнение. Вот еще.

Но по его вдруг загоревшемуся взгляду было видно, что Кирий что-то задумал этакое и явно насчет меня. Я демонстративно фыркнул и отвернулся от него к стене, отодвигаясь как можно дальше. И почем зря, уже через десять минут у меня стучали зубы и дергались от холода коленки.

— Бог мой, ну что за наказание.

Кирий тяжело вздохнул сзади меня и пригреб силком к себе обратно. И почему он такой горячий и уютный? Я тут же стал засыпать, проваливаясь в небытие и совсем забивая на проблему своей несущей задницы.

— Ты точно фея! Такой же холодный, что и перерожденные. Они особо и не мерзнут в своих бескрайних пещерах.

Усмехнулись мне на ушко, услужливо согревая и даже не реагируя на мои недовольные бурчания по поводу «не мерзнут». А мои мысли вновь отправились черт знает куда, анализируя на который раз всю мою прожитую последнюю неделю.

***

В поселении детей леса была совершенно иная атмосфера, что наблюдалась у эсперов. Этот город явно построили сотни лет назад, если не тысячи. И новое поколение возрожденных как будто заранее знало, что здесь и к чему. Мне это поселение напоминало монументальный резной замок, высеченный прямо в неприступной скале и оплетенный огромными сетчатыми деревьями. Сами помещения были комбинированными. Обычно залы и приемные комнаты находились в самих деревьях, а вот так называемые спальни в глубине каменных гротов.

В первую же ночь мы с Кирием переползли в гостевую комнату вместе с кроватью, но и тут ночью температура падала — будь здоров — вымораживая все вокруг. При этом дети леса здесь чувствовали себя просто великолепно. У них повышалась активность, подтверждая, что они существа ночи, усиливался аппетит. Эсперы не врали, возрожденные совсем не ели мясо, а только плоды, нектар, пыльцу и коренья, днем же они впадали в некий ступор, похожий на анабиоз, из которого могли выходить только при помощи железной силы воли. Но солнце они все равно недолюбливали, а еще капали мне периодически на мозги, когда я снесу свое первое блистательное яйцо от Кирия. Потому что, как я понял с их слов, это для них тоже жизненно необходимо.

Юяби поднял нас безбожно рано утром, совершенно не заморачиваясь на счет того, что мы с Кирием можем быть в процессе откладывания этих самых долбанных священных яиц. Вообще, как только мои сокурсники стали детьми леса, у них напрочь отпал интерес к сексу и противоположному полу. Словно они вообще перестали делиться по половому признаку. И я все недоумевал, наблюдая осторожно за ними, и пока не пришел к выводу, что они мне напоминают рабочих пчел или муравьев, которые созданы только для того, чтобы жить и работать на пользу своего улья или муравейника. Муравейником в данном случае был весь лес, а я видно с Кирием играли роль матки и короля.

Пришлось вставать, ибо Юяби просто замер напротив моей головы и молча буравил меня своими странными узкими зрачками.

— Иду… иду… — пробурчал сквозь сон я и попросил его удалиться.

Юяби ушел, видно добился того, чего хотел, или, скорее всего, того, что теперь было заложено в нем. И правда, перед моим порогом лежало четыре новоиспеченных трупа. И уже терпеливо ждало несколько перерожденных, дабы помочь мне вырыть могилы и провести обряд.

За эту неделю жизни здесь я похоронил еще двадцать человек. В лабораториях практически полностью исчезла пища и вода, и мои однолетки поневоле стали выбираться наружу, где их давно поджидали дикие звери. Я не стал выяснять, дети леса согнали на этот пятачок такое количество хищников, или они сами учуяли, что тут можно поживиться. Могу только утверждать одно. Эти же хищники, как малые дети, терлись о ноги возрожденных, пытаясь привлечь внимание к себе, и просили постоянно ласки. Впрочем, дети леса им не отказывали, и я даже пару раз видел, как Юяби куда-то ускакал верхом на огромной смеси дикой кошки с какой-то шипастой-крылатой тварью.

Когда все новоумершие были закопаны по странным, даже для меня, правилам, я отошел к Кирию. Теперь я хоронил их в центральном месте этого затеренного поселения под усиленной охраной всех остальных.

— Интересно, а они сами могут иметь детей?

— Нет. Пока ты разговаривал со жрецом, я общался с Иргунгом и тот сказал, что перерожденные не могут размножаться самостоятельно. У них и гениталии редуцированные, в отличие от умерших оригиналов. Да и по строению они теперь наполовину растения. Едят мало, и хотя солнце не любят, но на восходе и на закате всегда встречают или провожают его глазами, долго смотря на тусклый диск. Может впитывают определенный спектр? Каких-нибудь длинных волн? Кто их знает.

— Знающий, — Юяби нарисовался снова сбоку.

— Может дадите передохнуть?! Вер не железный! — рыкнул Кирий.

— Молчи, мим. Мы тебя терпим только потому, что тебя избрала фея. А без избранника не будет драгоценных яиц. И вообще, херово ты стараешься. В отличие от нас, вообще не выполняешь никаких обязанностей и плана. Ни разу не переспал с феей за целую неделю. Если так пойдет, мы найдем Знающему другого партнера.

— Что, выкрадите из деревни эсперов? — подъебнул Кирий.

— А это уже не твое дело, сраный мим, — отрезал Юяби, а затем, поклонившись мне, сообщил. — Один из цветков Жизни скоро раскроется. Не хотите посмотреть на возрождение одного из нас?

Кирий удивленно воззрился на меня, а я пожал сухо плечами, можно и посмотреть, как оно выглядит со стороны. И нас повели туда, где были созданы первые могилы на прошедшей неделе.

Цветок походил на что-то мясистое, нежно-розовое, немного омерзительное на брезгливый взгляд Кирия, а по мне так напоминал овальный, высовывающийся прямо из рыхлой земли странный нарост, рядом зрели и другие, пока еще зеленоватые и меньшие по размеру. Но вот лепестки стали алеть сильнее, по краям пошли извилистые трещинки, сливающиеся в одну… еще несколько минут. В течении которых подошли еще другие дети леса, некоторые открыли рты и стали выводить тягучие бесконечные рулады, от которых шли мурашки по всему загривку. Не потому, что они были противными, совсем нет. Музыка была крайне чарующей, мягкой и обволакивающей, но настолько чуждой и совершенно нечеловеческой, что я только сейчас начал осознавать, насколько эти дети леса отличаются от обычных людей. И вот, спустя двадцать минут беспрерывного хорового пения, лепестки, окрасившиеся совсем в багровый цвет, стали отходить в стороны. И внутри них, в самой сердцевине, открылось пульсирующее шевелящееся нечто, что-то среднее между жирной личинкой и яйцом. Но вот и оно тоже лопнуло по шву и в глубине оказался спящий Клаус. К сожалению, он тогда погиб первым, его так и не пустили назад в лаборатории.

Он сморщил лицо, словно долго спал, потянулся и открыл свои нечеловеческие обновленные, с узким зрачком, глаза:

— Знающий? Это честь для меня, что вы присутствовали при моем пробуждении.

— Ты разве больше не переживаешь, что стал монстром? Тем, кого так сильно боялся, — удивился я, смотря на прорехи старой одежды, в которой мы его и похоронили.

— Монстры? Я плохо помню… только то, что очень сильно устал и уснул… а разве монстры существуют? — а потом зашипел, увидев Кирия: — И какого тут забыл этот сраный мим?

— Он мой, — я встал между цветком и мимом, смотря, как лепестки прямо на глазах иссушаются до пергамента, чернеют и осыпаются пылью, превращаясь на наших глазах в ничто. Теперь вместо могильного конуса в земле образовался провал из вскрывшейся пустоты.

— В тебе нет его семени. Но можно достать другого, — Клаус легко встал со своего странного ложа и, выйдя из ошметков, оставшихся от цветка, кивнул по-деловому Юяби. — Кто-нибудь есть на примете?