После стольких лет я, наконец, ее поймал.

…Нет, еще нет.

— Все, хватит, — она в нетерпении мотнула головой, наверняка искала глазами наших половин; о результатах осмотра мне доложено не было, да я и не интересовался. Давай уже заканчивать весь этот цирк.

— Сбросим маски? Тогда это реально цирк, — настойчиво ведя ее за собой, я сделал круг и вновь резко привлек ее к себе в тот момент, когда Варвара меньше всего этого ожидала. Значит, ты с ним, да?

— Тебя не должно это волновать.

— Меня и не волнует, — я толкнул ее на шаг назад, что со стороны, должно быть, все же походило на танец. Так что, он все же добился, чего хотел?

— Прекращай, — в ее глазах вспыхнуло целое пламя; в гневе она казалась еще привлекательнее, хотя вроде больше уже и некуда. Я помянул добрым словом чудодейственный графин Виктора, самого Виктора, себя заодно ну а что, отличился ведь? Отличился… Никто силой не вливал в меня бронебойный стимулятор к алогичным действиям. Зато теперь я ни в коем случае не собирался отступать, и тем более не думал вновь спустить ей с рук все, за что она так и не ответила.

— Влад, отпусти меня, — прошипела, и я сообразил, что за всеми этими мыслями слишком сильно сжал ладони. Ты что-то путаешь.

— Серьезно? Ничего не путаю, — я вновь потянул ее за собой; теперь мы находились почти у самой сцены, сбоку; отсюда не просматривался столик, за которым мы совсем недавно старательно друг друга игнорировали. Мне интересно. Что, я поговорить с тобой не могу?

— Мы уже говорили, — напомнила, оглянувшись назад через плечо.

— Но не закончили.

— Разве?

— Я растрепал тебе все о своей жизни.

— Извини, я не психолог…

— Твоя очередь, — я резко развернул ее спиной к пространству за сценой; дальше уже шли подсобные помещения. Долго вы с этим парнем? Ты из-за него все это замутила?

— Что ты несешь, — она с видимым отвращением толкнула меня в грудь, собираясь отойти, но я немедленно перехватил ее тонкое запястье и не дал никуда скрыться.

— Поговори со мной… подружка, — дурашливо протянул, глядя ей прямо в глаза, упиваясь выражением искренней злости, проглядывающей в самой глубине темных расширившихся зрачков.

— Ты надрался, как свинья, и я не буду с тобой разговаривать.

— Не разговаривай. Просто ответь на вопрос, и вали на хрен на все четыре стороны, — я придвинулся ближе.

— С тобой легче согласиться, чем пытаться что-то доказать.

— Значит, ты поехала прямиком к нему?

— Все, Влад, убери свои грабли! Я не собираюсь быть подмастерьем у клоуна, развлекающего публику!

— Твоя правда, — теперь пришла моя очередь оглядываться: некоторые действительно косились в нашу сторону, что было совсем некстати. Поищем более подходящее местечко.

И, не дожидаясь ответа, я толкнул ее по направлению к едва проглядывающейся в темноте двери, ведущей в подсобные помещения этого дрянного кабака. Я не мог отступить, когда уже начал толочь всю эту грязь, теперь нужно было идти до конца и вытрясти из Варьки все, о чем догадывался и хотел знать точно все эти долгие три года. Если ей удастся от меня избавиться и свалить подальше отсюда, такого шанса мне больше не представится. Да что там уже завтра с утра пораньше я буду сдыхать от неуемной головной боли, глотать чудодейственную жидкость и проклинать себя за кретинизм, за весь этот вечерок в целом, за несдержанность и поведение круглого лоха.

За то, что просадил собственную жизнь, позволил себе превратить все три вазы Артефиуса — прошлое, настоящее и будущее — в один бесформенный пласт, застывший над глубокой бездной горящего ада. И уже ничего не будет, как прежде; остается лишь ждать, когда языки жаркого костра расплавят спаянную массу, тем самым знаменуя долгожданный конец бесцельного существования.

— Отойди от меня, — услышал я ее голос, следом меня вновь пнули; Варвара явно не собиралась внимать моим правилам. Я возвращаюсь в зал, а тебе лучше бы проспаться… дружок.

И она в самом деле едва не приблизилась к двери, намереваясь выполнить озвученное, но я, словно отмерев, стартовал с места и в секунду придавил ее к смежной стене всем телом, кажется, уже вовсе ни о чем не думая, действуя наобум, из пьяного упрямства, невзирая ни на что. Она была такая теплая, тоненькая, в этом своем черном платье, которое словно в насмешку над моей выдержкой (известно, что таковая в принципе должна бы присутствовать), облегало стройную фигуру, и было трудно собрать мысли в кучу, не думать о том, что скрывает темная ткань.

Все изгибы ее пленительного тела, округлости мягкой груди, четко выраженная тонкая талия, стройные ножки, один вид которых заставляет всех окружающих мужчин глупеть на глазах, а меня изнывать от постоянной ревности. Ведь в моей извращенной интерпретации все неизменно: она по-прежнему манит к себе, заставляя любого вменяемого мужчину возжелать большего, чем просто обмен короткими мимолетными взглядами. Я знаю, о чем говорю, я сам такой…

У Аленки бы никогда в жизни не получилось так меня завести с ходу, без особых на то усилий.

Шумно выдохнув, я попытался было вспомнить, зачем вообще все это замутил, но мысли путались; ни одной толковой нельзя было уловить более, чем на пару секунд. Моя ладонь сама собой пробралась выше по Варькиной руке, к плечу, задевая пальцами тонкий прозрачный рукав, почти не воспринимаемый на ощупь, легла на ее затылок, ероша волосы. Так я держал бы ее, если б хотел поцеловать плотно сжатые от злости губы, но… Что, мать вашу, происходит… Я дернул ее на себя, в тот же момент вместе с ней вновь повалился на стену, всем своим весом придавив ее хрупкое тело к твердой, отчего-то прохладной поверхности ноги не держали, что ли? Градус добрался до самой ответственной части мозга? Да имеется ли такая у меня?..

Я настороженно вдохнул сладкий воздух у ее волос и медленно, очень медленно опустил лицо к ее уху, непроизвольно задел носом холодную длинную сережку, выдохнул у самой шеи, почти касаясь пересохшими от волнения губами ее теплой кожи. И тут же почувствовал, как она ощутимо вздрогнула, дернулась в моих руках, отвернула голову, то ли стремясь продемонстрировать мне свое отторжение, вызванное моими безрассудными действиями, то ли напротив, беззастенчиво подставляя шею моим губам. Я не был готов ни к одному из этих вариантов; могу поспорить, Варвара тоже.

Моя маленькая девочка, признавшаяся однажды, что в моей гнусной физиономии увидела свой идеал.

Моя…

— Влад, не нужно…

Я с жадностью впился губами в ее шею, одним рывком смяв мешающиеся распущенные волосы в ладони, теперь уже в самом деле не соображая ничего, кроме, разве, того, что еще немного, и меня просто разорвет от переизбытка эмоций, вызванных ее близостью, ее запахом, звуками ее голоса, наличием наших общих будоражащих кровь воспоминаний, сейчас ровным строем мелькающих где-то на периферии мерцающего сознания. Все прочее, важное и не слишком, растворилось, ушло в непроглядную темноту, больше не тревожило, не занимало. Я добрался до ее губ, приоткрыл их, без труда преодолев некое сопротивление, и ворвался языком в ее невообразимо сладкий рот.

Я целовал ее так, как будто спустя пару мгновений в самом деле провалюсь в недра гостеприимного ада и больше уже никогда никогда не смогу повторить этот незатейливый фокус, никогда не увижу свою любимую девочку с неизменным художественным мусором под мышкой. Никогда не послужу источником ее неуемного вдохновения…

Как много она меня рисовала! Я не нарцисс, и собственная физиономия, недобро взирающая на прототип с каждой стены, с листов тетрадей, блокнотов, незавершенных холстов, не доставляла мне никакого эстетического удовольствия; скорее, вызывала легкое непонимание. А Варька радовалась, как ребенок, снова и снова подсовывала мне очередные свежие рисунки, предлагала мне оценить мою же собственную «красоту» и уверяла, что я всегда такой разный, меня хочется рисовать снова и снова. Чем бы дитя не тешилось…

А потом она показала мне портрет этого бесячего типа с вечно размалеванной красками физиономией, и предложила «заценить» уже его…