Как жестоко она ошиблась…
Как же ненавидела она его сейчас. И себя за то, что, ненавидя, не могла уйти, не могла не смотреть на то, как он сражается за другую женщину. Не могла не смотреть на его лицо, на губы, на руки, на этот огонь, бьющий через край, и на его силу. На то, как красив он в своей страсти и этом безумии, и что ей отчаянно хочется испытать всё это на себе. Но хуже всего было то, что чем сильнее она его ненавидела, тем сильнее желала. И в это мгновенье она, как никогда, понимала, почему её мать так страстно любила Салавара, несмотря на то, что он сделал. И почему в итоге бросила его и ушла с Людвигом.
Это сожжёт её дотла. Потому что она уже горит.
Иррис понимала, что сгорает от ревности, глядя, как Хейда сжимает руки и вся светится, глядя на этот поединок. И ненавидела Хейду, помимо воли желая сейчас лишь одного — оказаться вдруг на её месте. Чтобы всё это было для неё. Ради неё. Но в то же время понимала, что для неё в Альберте всего этого слишком много. Что он такой же, как его отец, и что, если бы даже не было Хейды, была бы другая, и всё бы повторилось. Эта страсть — настоящее проклятье их огненной крови, и она оставляет за собой только пепел…
Иррис вынырнула из воспоминаний о поединке и снова вернулась к книге, удерживая закладкой строчку, которую читала, кажется, уже в сотый раз.
Сегодня утром она умчалась на коне почти к самому побережью. Сегодня она снова выпустила из себя вихрь и смотрела, как он сорвался со скалы и ушёл в море, упирался одним концом в волны, а другим в небо, вбирая в себя воду и подбрасывая её вверх. И поначалу это ощущение было восхитительным, она словно освободилась от того жара, что сжигал её во сне. Но как только она вернулась обратно, всё началось снова — это томление в груди, эта тоска, это желание во что бы то ни стало увидеть его, услышать и прикоснуться…
Умом она понимала, что с каждым днём это желание в ней всё сильнее, что однажды оно победит волю, и её не спасут никакие утренние скачки. И лишь вопрос времени, когда она сама постучит в его дверь…
А за дверью окажется Хейда…
И представив их вместе, Иррис ругнулась мысленно, совсем как Альберт:
Проклятье!
Эта зависимость была так унизительна. Эта жажда похожа на рабство. Почему она не может совладать с собой? Почему её так тянет к нему? За что ей это наказание?
И ненависть её бессмысленна, и ревность. Более того — она просто глупа. Ведь он ничего ей не должен, она сама его отвергла. Альберт может делать, всё что захочет: ходить в бордель, ухаживать за Хейдой и драться ради неё на дуэли. Они с ним теперь просто друзья…
В это утро она решилась. Не совсем понимая, как эта мысль пришла ей в голову, но она решилась пойти к Гасьярду и узнать, как же можно разорвать подобную связь. Раз Альберт не знает, как это сделать или не хочет, тогда она сделает это сама. К тому же у неё есть вполне невинный повод выспросить всё у Гасьярда, не вызывая подозрений.
Армана принесла ей нежно-жёлтое платье, но она отшвырнула его в сторону.
— Красное, — произнесла отрывисто, глядя на себя в зеркало и вспоминая Хейду в золотисто-рыжем шёлке.
Проклятье! Неужели она хочет выглядеть так же, как Хейда?
Хочет. Она хочет выглядеть так, чтобы он не смог больше смотреть на Хейду.
Проклятье! Иррис, ты же дура! Просто дура!
Она дура. Это правда. Но она ничего не может с этим поделать.
Вот теперь она почти добилась, чего хотела. В книге был подробно описан способ, как разорвать связь, и Гасьярд не соврал — всё было довольно просто.
И она решилась. Сидела, стиснув пальцы, закрыв глаза и мысленно представляя и ленту, которую разрывает, и дверь, которую нужно закрыть, и окно. Она представляла, как кирпич за кирпичом возводит между ними стену. И кирпичи эти были настолько тяжёлыми, почти настоящими. Кажется, у неё останутся после этого синяки, слишком уж сильно она сжимала собственные руки, повторяя это раз за разом, мысленно шепча молитвы, приложив ладонь ко лбу и не понимая, помогло всё-таки или нет. Потому что ни в одной из книг не было написано, что при этом приходится чувствовать.
А после, разбитая и измученная, она обедала с Себастьяном. Всё было, как во сне, они о чём-то говорили, о чём-то совершенно незначительном, а она всё это время внутренне прислушивалась к себе, пытаясь понять, что изменилось.
Что-то изменилось.
Что-то внутри будто оборвалось, оставив пустоту, холод, какую-то отрешённость и безразличие — угли от потухшего костра, в которых уже нет тепла. Ощущение было такое, словно она очнулась после тяжёлой болезни — всё вокруг одинаково серое, и не вызывающее никаких эмоций.
— …сегодня на закате поедем посмотреть на ежегодный праздник первого вина, — говорил Себастьян, — у подножья горы будет представление…
— Праздник вина? — спросила она, отзываясь словно эхом.
Праздник вина…
— Да, едут все, будет весело, — Себастьян накрыл её руку своей и улыбнулся.
И хотя это прикосновение было успокаивающим и приятным, но она лишь отвела взгляд, улыбаться в ответ не хотелось. Вернее, на это просто не осталось сил.
— Хорошо.
Внутренне она была опустошена этой борьбой и как-то безразлично подумала, что, кажется, связь действительно разорвалась…
Только при этом не испытала ни радости, ни облегчения. Словно часть её души умерла…
***
— Умный учится на чужих ошибках, а дурак на своих, — произнёс Цинта, глядя на то, как князь снова и снова перечитывает письма, — и хоть и не хорошо это, тыкать в больную мозоль и злорадствовать, но как тут не вспомнить, как утром я говорил тебе, что план с Хейдой был дурацким!
— Цинта! Не зуди!
— И что ты будешь теперь делать? Милена, поди, видеть тебя не захочет, а Драгояр снова попытается убить. Сомневаюсь, что вы теперь на одной стороне.
— В пекло Милену! И Драгояра туда же! — отмахнулся князь.
— И как ты собираешься занять место верховного джарта без союзников?
— Да я вообще уже не собираюсь его занимать! — Альберт вскочил и принялся ходить по комнате, потрясая письмами. — Ты думаешь, после всего этого я хочу жить с ними под одной крышей? Плести интриги и упражняться в злословии? Да гори они все огнём! Я не хочу быть верховным джартом, Цинта, и оставаться здесь тоже не хочу, и уеду, как только…
Он замолчал, швырнув письма на стол.
— Как только — что? — спросил Цинта с некоторым злорадством.
— Ничего.
— А я и так знаю, что! — воскликнул Цинта в ответ. — У тебя, мой князь, на завтрак отъезд, на обед — место верховного джарта и месть родственникам, к вечернему чаю — дурацкий план, а на ужин ты снова идёшь к ней, чтобы дружить, ревновать, умирать за неё или спасать и погружаться в страдания! И с утра всё начинается заново! Да сколько же можно?! — Цинта всплеснул руками. — Всё крутится вокруг леди Иррис! И ты совсем спятил, мой князь. Решись ты уже хоть на что-то! Чего ты ждёшь теперь? Она хочет уехать и бросить Себастьяна — ну так слава Богам! Иди к ней, иди прямо сейчас, купи кольцо, встань на колено, как перед Хейдой, скажи, что любишь её и предложи уже ей стать твоей женой. Схвати в охапку и увези. А если она откажет, выброси кольцо в море, и поехали в Рокну или в Ашуман, к Дуарху на рога, лишь бы подальше отсюда!
Цинта был зол и расстроен. И испуган этой дуэлью. Сколько он видел драк, в которых участвовал Альберт, и не переживал — князь знал, что делает, хоть и половина из всех дуэлей были просто его прихотью и блажью. Но сегодня Цинта видел лица его родственников и понял, что этих врагов ему не одолеть одной только бариттой, и что это безрассудство в итоге его погубит.
— Ты в своём уме? Видел бы ты сегодня её взгляд, Цинта! Сказать, что я её люблю? После того, что она видела? Да она просто выставит меня за дверь с таким предложением! С утра на колено перед Хейдой, а к обеду на колено перед ней? Что она подумает обо мне? Что я подонок и мерзавец! — он усмехнулся горько.