Альберт шёл по галерее и следом бежал Цинта, задавая какие-то вопросы, но он его почти не слышал. Всё случившееся было слишком внезапно и слишком оглушительно, чтобы отвлекаться на постороннее.
Он ведь столько лет мечтал, представлял, надеялся, думал, что всё могло быть иначе.
Когда отец бил его, обзывая последними словами, когда его гладила по голове кухарка, подсовывая кусок пирога в качестве утешения… Когда ему было совсем мало лет и он не понимал, почему другие дети Салавара могли удостоиться его ласки и похвалы, почему его место всегда было на кухне или где-то у камина на полу между собаками? Ведь он тоже его сын! Так почему ему не доставалось даже крошек родительской любви?
Почему, став старше, он ходил утешаться к бордельным мистрессам, почему искал счастья в объятьях чужих жён, даривших любовь, не требуя ничего взамен…
Потому что все эти годы любовь ему приходилось заслуживать, как тем собакам кость… Только в отличие от него, кость собакам доставалась почти всегда. И вот теперь оказалось, что всё могло быть иначе…
Потому что всё это время у него была мать, которая его любила.
И волна совершенно неуправляемой безотчётной ненависти поднялась в нём, ненависти и злости по отношению к отцу. В это мгновенье он сам убил бы Салавара, попадись тот ему на пути.
Альберт шёл размашисто, в нём бушевала ярость, и он сам не знал, что собирается делать дальше. Хотелось пойти, поджечь кабинет отца и спалить его дотла, все его портреты и вещи, и даже весь дворец, чтобы стереть из памяти всё с ним связанное. Уничтожить… Отомстить хоть так. За ту боль, что он терпел столько лет, глядя на других и не понимая, в чём же он виноват. За украденные годы любви и тепла…
Внезапно вспомнились слова отца, когда он в очередной раз стегал его кнутом и орал в приступе ярости, требуя, чтобы Альберт умолял его о прощении. В тот момент, когда он почти потерял сознание от боли, Салавар схватил его за подбородок и, изрыгая ругательства, произнёс:
— Ты такой же упрямый гадёныш, как она, проклятое ведьмино отродье!
Но чего Альберт не делал никогда, так это не просил пощады, каким бы жестоким ни было наказание. В тот день он просто провалился в небытие, не задумываясь о словах, брошенных Салаваром в приступе бешенства.
А вот сейчас Альберт понял, что именно все эти годы Салавар ненавидел в нём. Его мать. Ненавидел так люто, что раз за разом оставлял его в живых, чтобы повторить всё в очередном своём припадке безумия. Раз за разом наказывая в нём её. Но за что?
Кем он только ни был: щенком, ублюдком, выродком, гадёнышем…
И когда его называли бастардом, это было почти что не оскорбление.
Он вспомнил, как однажды после очередного «урока» послушания он взял нож и прокрался к Салавару в спальню, собираясь его убить. Жаль, что тогда он не смог этого сделать. А вот сейчас он сделал бы это, не раздумывая.
Ему нужно поговорить с Эверинн, возможно она знает правду. И с кухаркой — та помнит времена, когда он только появился в доме Салавара. А может с Гасом?
Альберт развернулся на ходу и пошёл к кабинету дяди.
Почему они все молчали о его матери? Знали ведь о ней наверняка… Могли ведь остановить Салавара… Могли рассказать Альберту… Просто сказать, что она жива и где её можно найти… Как её звали… зовут. А уж Гас знал Салавара, как никто другой! Эверинн сказала тогда: «Пусть это будет дань справедливости», она всегда смотрела на него с сочувствием. Она знала… Не могла не знать, с её-то умом и внимательностью!
Как же он ненавидел их всех в эту минуту. Всю свою семью.
— Альберт! — Цинта торопливо шагал позади.
— Не сейчас! — он отмахнулся.
Ему нужны эти проклятые ответы. Сегодня! Сейчас!
И если понадобится, он выбьет из Гасьярда эти ответы силой.
Он быстрыми шагами пересёк патио и подошёл к лестнице, ведущей в восточное крыло к кабинету дяди. У её подножия встретил мирно беседующих Драгояра, Хейду и Милену.
Он сдержанно кивнул Милене и собирался пройти мимо, и в другой раз прошёл бы, не стал отвечать на явный вызов. Но сегодня он был просто не в себе, а Драгояр, как всегда, нарвался.
— Куда летишь, бастард? — спросил он, останавливаясь и преграждая ему путь. — Мне следует тебя проучить, щенок! Вчера ты обидел леди Хейду. Тебе придётся извиниться перед ней.
Бастард… Щенок…
Где-то внутри зародился огонь….
Хейда при виде Альберта надула обиженно губы и отступила в сторону, всем своим видом демонстрируя оскорблённую гордость.
Да, он вчера не сдержался и накричал на неё после этой истории с Иррис на лужайке. И, пожалуй, он был неправ. Хотя… ему следовало не кричать, а убить её за яд в бутылке. Но… к демонам Хейду! Он не добился пока того, что ему было от неё нужно, и потерял то, чего терять никак не хотел — доверие Иррис. Он вчера был очень зол на себя и сорвался на Хейде. А сейчас, увидев её, он внезапно вспомнил свой утренний план.
Так почему бы и нет? Самое время!
Он сунул в руки Цинте письма и шкатулку и поклонился своей рыжей мачехе, приложив руку к сердцу.
— Леди Хейда! — он поймал её руку и приложился страстным поцелуем. — Я вчера обидел тебя, прости.
В своём порыве он даже встал на одно колено, отчего Цинта закатил глаза, памятуя их разговор за чтением писем Иррис.
Хейда вспыхнула, но поцелуй оценила. Повела плечом, посмотрела надменно сверху вниз, и Альберт очень хорошо знал эту игру. Притворная мольба, страстное пожатие руки, преданный взгляд в глаза…
Странно, что Драгояру не понравился этот способ просить прощения. Он, видимо, ожидал чего-то другого.
— Ах, ты, ублюдок! Оставь её в покое! — он выхватил из ножен баритту. — Я тебя убью!
Ублюдок…
Нет, хватит с него! Это должно, наконец, закончиться…
— Убьёшь? В самом деле? Тебе мало было прошлого раза? — Альберт вскочил. — А хотя… ты попался мне очень кстати, мой недалёкий братец, потому что в это утро я особенно сильно хочу кого-нибудь убить! И ты как раз подойдёшь!
— Альберт! — воскликнула Милена, делая шаг между ними.
— Отойди! — рыкнул он на сестру.
— Тронешь его — и конец нашему договору! — Милена выставила вперёд руку.
— В пекло договор! — он порывисто стянул камзол. — В пекло всех вас!
Ярость бушевала в нём, и огонь пожирал душу…
И Альберт, возблагодарил Богов за то, что баритта была при нём, ведь, идя обчищать тайник Салавара, он не собирался брать её собой, но письма Иррис сбили его с толку, и он в пылу своих мыслей о ней нацепил перевязь, и ремень, и оружие. Он отшвырнул в сторону камзол, закатав рукава рубашки, и стал ангард, подманивая Драгояра к себе движением левой кисти. Милена бросилась и повисла на руке у брата, пытаясь его остановить, но тот уже не владел собой.
Зато Хейда стояла пунцовая от такого счастья — двое мужчин из Дома Драго сошлись в поединке ради неё и это было… восхитительно.
Клинки скрестились, и даже Милена отступила, понимая, что ничего нельзя сделать. Вскинув вверх левую руку, Альберт напал яростно, вымещая на Драгояре всю свою злость, обиду и ненависть, где-то внутри понимая, что Драгояр, в общем-то, здесь не при чём, и что сейчас он вымещает на нём злость на отца, как когда-то делал Салавар, отыгрываясь на нём из-за обиды на его мать.
И он не хотел быть таким, как Салавар, но остановиться уже не мог.
Сталь звенела, и они были сосредоточены, глаза — узкие щёлки, движения точны и полны такой силы огня, что он затопил весь внутренний двор. Слуги побросали свои дела и высыпали наружу, глядя на поединок. Откуда-то появился Истефан и Грегор, и даже Тибор, почти трезвый.
Напряжённая тишина прерывалась лишь рычанием соперников и звоном клинков, и все смотрели на поединок заворожённо.
Цинта стоял, прижавшись к стене, возле мраморной скамьи и молился таврачьим Богам, поручая им заботу о князе, зная, что никакая сила в мире не сможет его сейчас остановить.
Лезвия мелькали, атаки сменялись защитой, противники были равны, разве что Альберт совсем не думал о том, что в таком поединке он может быть ранен или убит. Он нападал так яростно, что постепенно стал теснить Драгояра, тот сделал ошибку — и баритта вошла ему в плечо. Альберт отскочил, глядя на окровавленное лезвие, глаза горели, ноздри раздувались, выдыхая жар…