— …пусть тогда он отсохнет на веки вечные.

Веривший в колдовство, видевший моё исчезновение, Павел умолк. Лавентин надавил ему на затылок.

— …пусть тогда он отсохнет на веки вечные! — взвизгнул Павел.

Попятившись, Лавентин взглянул на свои руки. Отправился в ванную комнату и включил воду.

Побагровевший Павел обратил ко мне влажные глаза, губы дрогнули, будто намереваясь произнести очередное оскорбление, но он сдержался.

Я глубоко вдохнула. Ещё и ещё.

Лицо Павла перекосило жгучей ненавистью. Приподнявшись, он захлопнул дверь в туалет, отрезая себя от нас.

Из ванной вышел Лавентин, постучал к нему.

— Идите вы, — огрызнулся Павел.

— Я просто предупредить хотел, — добродушно произнёс Лавентин. — Это за первое оскорбление купание в нечистотах, за второе — лишение языка. За недозволенное прикосновение к главе рода — отсыхание руки. За попытку убийства — смерть через повешение. Ты не слишком буйный, но мне кажется, лучше предупредить, что я прослежу за исполнением закона в случае его нарушения.

С той стороны что-то невнятно пробормотали.

То, что происходило — это немыслимо просто.

Даже живой дом Лавентина в момент моего неосознанного контроля казался более реальным, чем это мгновение.

Оказывается, я так забегалась по другому миру, что не смогла оценить и принять случившееся здесь пять дней назад.

Измена Павла, то, что он оказался вовсе не таким, каким я представляла — всё это ещё не вписывалось в картину моего мира.

А теперь снова обрушилось ужасным осознанием.

К прежней жизни возврата нет.

К Павлу возврата нет.

Всё перевернулось.

Разглядывая меня, Лавентин обеспокоенно уточнил:

— Ты в порядке?

— Не знаю, — пожала плечами я. — Просто обидно, что всё так кончается. Обидно, что он… — голос дрогнул, — оказывается, совсем-совсем меня не любил, что всё…

Я задохнулась.

Мой мир рушился окончательно.

— Тебя обнять? — подступая ближе, спросил Лавентин.

Один мой кивок — и он прижал меня к своей груди, обнял крепко.

— Это пройдёт, — пообещал он.

— Знаю, — всхлипнула я.

— А ты самая лучшая жена в мире. Лучше тебя представить невозможно.

— Спасибо за утешение, — я орошала слезами его кожаную жилетку.

— Я просто сказал правду.

Обвила руками его талию. Как же хорошо, что он сейчас рядом.

Глава 38

артошка вышла на редкость удачной, да ещё с солёными огурчиками от двоюродной бабули Павла — просто объедение. Жаль, мало было.

После неё мы неторопливо пили чай с пирожными.

Павел сидел в туалете.

Меня уже распирать начало, а дражайший супруг занимал стратегическое место. Живот его, что ли, подвёл от страха? Или надеялся нас таким образом из квартиры выжить?

Мысль, конечно, здравая: без туалета в квартире плохо. Но и в туалете всё время проводить тоже как-то не очень.

Допив чай, Лавентин задумчиво произнёс:

— Может, он заболел?

— Кто?

— Этот твой… муж, — он махнул на дверь в прихожую. — Столько в туалете сидеть ненормально.

Невольно рассмеялась:

— Согласна. Но думаю, дело не в болезни.

Лавентин вопросительно приподнял брови. Я подхватила ложечкой кремовый цветок, покачала его:

— Это стратегический ход: заблокировал доступ к важному ресурсу в надежде, что мы покинем оккупированную территорию.

— Дверь хлипкая.

— Для кого хлипкая, а для кого и нет.

Забросила в рот сладкий, таявший на языке кремовый цветок. Так же, как таял он, растворялась поселившаяся в груди тяжесть.

Обидно, горько, страшно, но… лучше в двадцать два узнать, что не с тем человеком связалась, чем в сорок или пятьдесят, или чем в ситуации, когда его поддержка была бы жизненно необходима.

Можно сказать, я легко отделалась.

— Ладно. — Воткнув ложку в остаток пирожного, поднялась. — Давай закончим дела.

— Да, пора, — Лавентин тоже поднялся.

Пропустил меня, следом вышел в прихожую и постучал в туалет.

Павел молчал.

Лавентин постучал громче.

— Ну что вам? — огрызнулся Павел.

Я прямо представила, как он, сложив руки на груди, нахохлившись, сидит на крышке унитаза и злобно смотрит на дверь.

— Физиологические потребности, — пояснил Лавентин.

Стало до ужаса интересно, что победит у Павла: гнев или страх?

— Не пущу, — отозвался он.

— Мне бы не хотелось выбивать дверь, — Лавентин не терял спокойного такта.

Если подумать, в нашем мире такое поведение выглядит страшно: аристократическая выдержка кажется поведением психопата. В фильмах психопатов часто так и показывают: спокойное дружелюбие, а потом раз — и голову отрубил.

Похоже, у Павла появились примерно такие же ассоциации. Щёлкнул замок. Гордо вскинув подбородок, но опасливо косясь на Лавентина, Павел пересёк прихожую и закрылся в кухне.

Будет ругаться из-за картошки или нет?

Я ждала, ждала… Судя по звукам, Павел открыл тумбочку и достал ещё клубней.

— Будешь? — Лавентин указал на туалет.

Улыбнулась:

— Да, конечно.

Была у меня мысль на время, пока разбираюсь с последними делами, приклеить к двери спальни смартфон Лавентина с запущенным на тихом звуке порнороликом длинной так с час. Чтобы Павел, если решит подслушивать, только охи-вдохи уловил и почувствовал себя ущербным. Но вдруг стало лень с этим возиться.

Не стоил Павел лишних телодвижений.

Оставив Лавентина со смартфоном, я взялась за ноутбук. Деньжат дяде на подарки племяшке перевела. Даже письмо на таймер поставила, в котором извинилась, что не даю адреса своего таинственного санатория. И ещё на год вперёд писем отсроченных наделала с сообщениями, что со мной всё в порядке.

Во Вконтакте тоже написала об отъезде, статус поставила «Вернусь через год», вышла из всех аккаунтов, чтобы Павел чего не натворил, историю почистила.

Затем поставила ноутбук на табуретку возле кровати и усадила Лавентина рядом. Меня вдруг охватило волнение, сомнение в способности добиться желаемого результата.

А вдруг я в Лавентине ошиблась, как когда-то в Павле?

Вдохнув и выдохнув, начала:

— Я хочу объяснить, почему императору не стоит знать об оружии нашего мира.

И рассказала о том, что такое высокотехнологичная война.

С цифрами.

С описанием травм.

С показом роликов и фрагментов исторических фильмов и хроник.

Лавентин кивал, задавал вопросы, но выглядел… отстранёно. Сердце сжималось: неужели ему совершенно безразличны страдания других людей? Неужели надежда, что он не станет выспрашивать о земных военных разработках и даже поможет сделать так, чтобы император не прислал в мой мир шпионов, окажется тщетной?

Голос слабел, энтузиазм угасал. На застывшем лице Лавентина мерцал цветной свет экрана, где сменялись кадры документального фильма о применении бактериологического оружия.

Не выдержав, я захлопнула крышку.

Лавентин вздрогнул.

Помолчал.

— Знаешь, — он почесал затылок. — Мне кажется, ваш мир слишком опасен. И ещё тут много смертельных болезней, которых у нас нет. Сюда на самом деле нельзя путешествовать. Тебя и меня, по-хорошему, надо запереть на карантин.

Лавентин заглянул мне в лицо. Спокойный, задумчивый. Непредсказуемый.

— Оружие вашего мира очень разрушительно, но хуже того — бездумно, ему всё равно, солдат перед ним или младенец. Такое нельзя пропускать в наш мир, и я постараюсь этому помешать.

От сердца отлегло.

Пусть попадание к Лавентину не моя вина и произошло против воли, я не должна стоять в стороне, пуская на самотёк последствия контакта двух миров.