- Она не всегда была такой. Чаще она была спокойно и холодной. С доброй улыбкой и красивым голосом. Она говорила со мной, читала книги, учила языкам, устраивала приемы в поместье. Просто в один какой-то момент у нее что-то щелкало в голове, и эта стена спокойствия разрушалась. И она истерила. Билась в припадках. Кричала. Порывалась подойти ко мне, протягивала руки, била отца. Знаешь, у нас весь дом уже к этому привык. Все относись к этому спокойно, просто все замирало в этот самый момент, все с ужасом ждали, что будет. Все жалели ее, - Джеймс хмыкнул, положив руки на сиденье и подцепив кончиками пальцев холодный замок куртки Эвана. - А вскоре произошел новый толчок в ее психике, заставивший всех опасаться за нее еще больше. Она чуть не убила нашу собаку, потому что ей показалось, что она хотела меня загрызть. Наша собака, которая меня обожала. Никто понять не мог, в чем дело. Отец убеждал ее в том, что наш старый пес меня в жизни не тронет. Она плакала, извинялась, говорила, что ей показалось. Понимаешь, до чего дошло? Ей показалось.

- Это ужасно, Джеймс, - прошептал Эван, внимательно глядя в глаза Джеймсу.

- О, это не самое ужасное, поверь. Когда мне исполнилось семь, она забеременела во второй раз. И стало происходить просто что-то неописуемое. Как только она узнала об этом, у нее случился самый настоящий нервный срыв. Она кидалась на отца с обвинениями, говорила, что ей не нужен этот ребенок. Что она любит только меня и не станет делить эту любовь с каким-то другим ребенком. Она даже своим его не называла. Все кричала об аборте и что сделает его в любом случае. Отец был подавлен, звонил Блэквуду, просил поговорить с ней. Но она стояла на своем. Окончательно ей голову снесло, когда она узнала, что аборт делать слишком поздно. Она целыми днями рыдала, носилась со мной, просила быть рядом. Обещала мне, что этого ребенка не будет и что она только моя мама. Я знал, что она не в себе, но… Я послушно кивал, по правде говоря, она меня пугала в такие моменты.

- Ты не боялся проводить с ней время? То есть… конечно, она твоя мама. Но она была не в себе, ты мог пострадать… Ну, мало ли, что она могла с тобой сделать, - Эвана пугало все то, что рассказывал Джеймс. Он на мгновение попытался встать на место Джеймса, и это было действительно жутко. Родной тебе человек сходит с ума от любви. Причем правда сходит с ума. Это болезнь.

- О, и она сделала, - тихо сказал Джеймс, приподнимая брови и глядя в глаза Эвану. Он подождал, пока люди, зашедшие на станции, усядутся, и продолжил. – Она, когда узнала о том, что нельзя сделать аборт, решила покончить с ребенком сама. Наглоталась каких-то таблеток в полной уверенности, что не пострадает сама и весь удар придется на ребенка. Ее вовремя нашла прислуга, иначе бы она умерла. Самым странным было то, что ребенок выжил. Отец называл это чудом, все радовались. А она впала в депрессию и смирилась. Как мы думали, смирилась. Проходили месяцы, и она больше не вытворяла подобного. Но это было затишьем перед бурей. На девятом месяце с ней опять это случилось. Это было зимой, отец вечером уехал в лабораторию по срочному вызову. А она весь день ходила и тряслась, глазела на всех бешеными глазами и улыбалась, когда кто-то спрашивал, все ли в порядке. Она нашла меня во дворе - я играл с собакой. Она подошла ко мне и сказала, что любит меня и что мы всегда будем вместе. Мне показалось, что в этот момент она была совершенно нормальной и адекватной. Меня это обрадовало. Но вечером… черт, у меня мурашки, когда я об этом говорю,- Джеймс одной рукой задрал рукав курки и посмотрел на бледную кожу, по которой и правда бегали мурашки. Эван проследил за этим и накрыл его руку своей, опуская обратно и напряженно выжидая.- В общем, был вечер, я уже собирался спать. Матери я весь вечер не видел, подумал, что она устала, ведь последний месяц беременности… И вот я прохожу мимо маминой комнаты и слышу, как она зовет меня. Я тогда обрадовался: думал, что посплю с ней в комнате… И вот я открываю ее дверь, и то, что я вижу, просто не укладывается в голове у семилетнего ребенка,- Джеймс прикрыл глаза, отчетливо увидев все то, что увидел в тот день.- Меня просто обдало жаром, и в легкие сразу забился дым. Вся комната… она пылает. Горит, понимаешь? Вся комната… она была янтарной. Страшной. Везде огонь. Дым. Жарко. Я абсолютно не понимаю, что делать и что происходит вообще. А она стоит посреди этого пожара, тянет ко мне руки и зовет. Она просила, чтобы я подошел, что все будет нормально. Чтобы я не боялся этого, ведь мы будем вместе. Я остолбенел тогда. Стоял на месте и смотрел на маму, которая стояла посреди огня. И я хотел подойти, ведь она просила. Но не мог. Это было ужасно. Мне… мне было страшно, Эван,- глаза Джеймса предательски защипало, и он не смог их открыть, потому что думал, что оттуда сразу польются слезы. Он лишь тяжело поднимал и опускал грудь, которую снова сдавило железным и невидимым прессом и которая начинала болеть, ее будто распирало от чего-то. Эван с полным ужасом в глазах посмотрел на Джеймса и схватил его за руки, сжимая.

- Ты был ребенком, Джеймс. Ты не должен был этого делать. Ты мог бы погибнуть там, в огне. Здесь нет твоей вины, - Эван говорил ему это, и голос его дрожал. Точно так же, как дрожали ресницы у Джеймса, который так и не решался открыть глаза. Эван просто представил, что бы было, если бы Джеймс умер. Если бы его не было в этом мире. Если бы такого, как он, больше не существовало. Мир внутри Эвана тоже бы умер. Его бы тоже не существовало.

- Я не чувствую свою вину. Точнее, частично. Может. Может, я бы смог помочь ей. Она же зависела от меня. Я бы мог заплакать и позвать ее ко мне, она бы подошла. Но я ничего не сделал. Я смотрел на нее. На то, как она кричит, как плачет, как тянет ко мне руки, на то, как она умирает… - Джеймс шумно выдохнул и отрыл глаза, почувствовав, что слез больше не будет - он преодолел себя.- Кто-то из прислуги, почувствовав запах дыма, позвонил в пожарную, а потом, поняв, что это из комнаты хозяйки, позвонили и отцу. Ко мне никто так и не рискнул подойти и одернуть. Я помню, как кричал мой отец и как он схватил меня и передал в руки Блэквуду. Тот сразу вынес меня на улицу, а я был в таком шоке, что даже ничего не сказал. Просто послушно стоял рядом с ним и… и не знаю, голова была пустая. Потом приехали пожарные… А потом вышел на улицу отец. И я помню: была ночь, было холодно, везде был снег… и дым валил из нашего окна… и я видел отца, который вышел из дома, упал передо мной на колени и, обняв, заплакал. Мне ничего тогда не надо было, я все и так понял. Я понял, что у меня больше нет мамы. Что она никогда больше меня не позовет.

Джеймс вдруг закусил губу и, резко поднявшись с места, пошел в сторону тамбура. Эван, сначала растерявшись, тоже встал и быстро пошел за Джеймсом, смотря ему в спину и понимая, что на самом деле пережил Джеймс, будучи ребенком. Он и представить не мог, что все может быть настолько… ужасным. Он никогда и не мог представить, чтобы что-то такое происходило с Джеймсом. Теперь Эван, по правде говоря, засомневался, хочет ли он услышать историю Джеймса о том, что случилось с ним в академии, или же оставить это в прошлом и тайной для самого Эвана.

Джеймс прислонился спиной к автоматической холодной двери и, достав зажигалку, прикурил. Эван схватился рукой за поручень, чтобы не потерять равновесие, и остановился прямо перед Джеймсом, сразу почувствовав запах дыма.

- Неужели ее никак нельзя было спасти? - тихо спросил Эван, наблюдая за лицом Джеймса.

- Отец сказал, что в комнату даже нельзя было войти. Она вся пылала. Пожарные пытались вытащить ее оттуда, но она упиралась, а потом было уже поздно… - он пожал плечами, выпуская белые кольца дыма, которые тут же рассеялись в воздухе. - Знаешь, я каждый раз думаю, что это и к лучшему, что она умерла. Я не представляю, что бы с ней было сейчас. Ее было уже не вылечить. Вот каждый раз думаю, понимаю, что это плохо, но каждый раз все больше и больше уверен в этом,- Джеймс прищурился, задумавшись.- Вот тогда-то прислуга и озлобилась на меня и отца. Мы живем в поместье Максвэллов, мы «погубили» хозяйку дома. Сплошное разочарование на их головы. Ко мне только Ник с его отцом относятся хорошо, ведь мы с Ником росли вместе. А остальные… в лицо-то никогда не скажут, но за спиной…