— Никак. Давно не праздновали. А вообще я Новый Год в России уже лет десять не встречал. Что вы хотите на праздник?

— Елку, конечно. У вас есть. где купить елку? Ее можно поставить в гостиной… чтобы закрыть незаконченный рисунок. Я попробую закончить его, но рука еще…

— Ш-ш-ш. Не надо пока ничего заканчивать. Поставим елку. И в комнаты, если хочешь, по елке. Только игрушки и всю эту лабуду поедете выбирать женским коллективом, у меня поедет крыша, если я начну перебирать бусики.

Я смеюсь, представляя, какой восторг у Эли вызовет поездка за игрушками. Большой торговый центр, нарядные витрины. Можно устроить настоящую сказку, и подарков никаких не надо. Мне еще предстоит подумать, чем порадовать племяшку, потому что я не работала с лета, а после всех покупок Сереброва леденец от меня покажется ей ерундой.

Сергей замечает, как я мрачнею.

— Ну-ка, давай, рассказывай, что там в твоей головке опять придумалось.

— Это из-за Эли. Нужно придумать ей подарок, а я даже не могу рисовать на заказ.

— Же-е-еня-я-я-а-а, ну почему ты переживаешь из-за всякой ерунды? Неужели мы не купим ребенку подарок?

— Просто… я бросила ее на три месяца. Да, я болела, но… ее одевали чужие люди, воспитывали чужие люди… что я за мать вообще.

— Если бы у тебя, Кисточка, не было целой толпы людей, готовых одеть, накормить и защитить ребенка, она бы попала в приют. В этом тоже смысл родителей: создать ребенку окружение на всякий пожарный.

Он прав, если бы у родителей были такие друзья, как Марина или Сергей, если бы мы не остались одни, сейчас меня не мучили бы мысли, что я чуть не бросила Элю. И страшно подумать, что бы с ней сделали, если бы я попала в больницу при других обстоятельствах.

Сколько "бы" — надо уже запомнить, что все случилось так, как случилось. Радоваться хорошему, наконец.

— Мне, кстати, уже передали письмо Деду Морозу, они с Мариной писали ему вместе.

— Так, — я приподнимаюсь, — и что она хочет?

Но Серебров только загадочно улыбается.

— Не скажу.

— Так нечестно! Я должна знать! А если там что-то, что ей нельзя?

— Например? Наркотики, кальян и подписка на порнхаб?

— Очень смешно.

— Все скромно и в духе вашего семейства.

— То есть не скажешь?

— Неа. С меня — елки и подарки, с тебя — украшения и вся лабуда. Кстати, а ты почему Деду Морозу письмо не написала? Плохие девочки получают мешочек с угольками.

— Почему это я плохая?

— А кто меня нагло совратил? Ни стыда, ни совести!

Я задыхаюсь, не то от смеха, не то от возмущения, а может, от всего вместе. Мы пихаемся, как детсадовцы, до тех пор, пока я чуть не улетаю с кровати. Будто испугавшись, Сергей возвращает меня на место — укладывает себе на плечо и надежно фиксирует.

— Так что бы ты хотела на Новый Год?

— Ты мне столько всего надарил. У меня все есть…

— Подумай.

— Не знаю! — сдаюсь. — Что-нибудь от души. Недорогое. Существует такая вещь в природе?

— Проще аленький цветочек достать, — деланно бурчит Серебров, — вот сделаю тебе деревянную суповую ложку, будешь знать.

— Я согласна! Серьезно. Я люблю рукодельные вещи. Особенно твои.

— Ладно. Будем считать ты, Кисточка, напросилась сама. Потом, чур, не ныть. Дед Мороз — мужик, а мужики с намеками не дружат.

Мне кажется, я неспособна сейчас ныть или думать о подарках. Мне тепло и хорошо, глаза закрываются, я сплю не в больнице, а в руках любимого мужчины, наверху моя племяшка, в безопасности, сытая и счастливая. Просить чего-то еще — слишком нагло и слишком дерзко, судьба и так подбросила мне больше, чем я заслуживаю.

А еще я, кажется, придумала подарок для Сереброва. Надо только постараться, чтобы успеть.

Глава двадцать вторая

Элька любит мультики про диснеевских принцесс. Про Белль, про Ариэль, про Аврору. И сериал обожает, про сказочных героев в нашем мире, там тоже принцесс много. Она запоем смотрит все, что я ей включаю и готова наряжаться в красивые платья часами лишь для того, чтобы побегать по дому с волшебной палочкой.

А вот я думаю, что все мультики про принцесс — ерунда. И настоящие принцессы живут совсем не так.

С утра их ждет завтрак с чашкой кофе, йогуртом и горячими проводами принца на работу. Ребенок спит, экономка еще не на работе, а значит, можно беззастенчиво целоваться в коридоре. Или не только целоваться… Однажды нас все-таки кто-нибудь заметит, и мне будет очень неловко. Но Серебров — самый настоящий наркотик.

Потом принцесса идет досыпать. Сладко спит час, в большой постели, потягивается и краем уха слушает, не проснулась ли Эля. Затем кормит завтраком племянницу и оставляет ее на попечение Риты, чтобы поехать на процедуры.

В больнице больно, иногда страшно, почти всегда — тяжело, но зато каждое занятие приближает меня к моменту, когда я смогу сказать, что здорова, смогу полететь на море или заняться спортом.

Потом принцесса рисует в ожидании принца с работы, чтобы вместе отвезти Элю на тренировку. И там жадно смотрит, как нескладная крошечная девочка уверенно рассекает лед в крошечных коньках и счастливо смеется.

А вечером, после ужина, с принцессой происходит то, что в мультиках и сериалах не показывают. Она каждую ночь занимается любовью с принцем, изучает свои желания, тело, с удивлением открывает в себе новые грани и засыпает, уставшая, чтобы с утра снова погрузиться в размеренную жизнь.

Но такая сказка слишком скучная, чтобы рисовать по ней мультфильмы и писать книги.

Я сижу в кабинете и корплю над подарком для Кости. Теперь рисование отнимает намного больше времени и сил, но врач хвалит, говорит, что я почти восстановила навыки, а скорость придет позже. Так что я стараюсь работать расслабленно, не злясь на себя и не требуя невозможного. Хотя Костя возвращается послезавтра, прямо под елочку, которую Сергей обещал привезти как раз сегодня.

— Ты здесь, Кисточка? — он заглядывает в кабинет.

Сначала заходит Серебров, а потом елка. Небольшая, метра полтора в высоту, но очень пушистая, свежая и пахучая.

— А… в гостиной?

— Там ставят профессионалы, я побоялся, что погребу под ней кота.

Он делает вид, что задумался.

— Зря я их вызвал. Надо было придавить кота. Он вчера подрал мой стул на кухне.

— В глубине души ты его любишь.

— В глубине души я люблю черничный йогурт, а эту пушистую жопу я держу исключительно потому что если намажу его на бутерброд, то получу реку из слез женской половины дома. Что это ты делаешь?

До сих пор Сергей не видел, что я рисую, не хотелось показывать. Но теперь смысла скрывать нет.

— Я хочу нарисовать для Кости картину, взамен той, что порвала. Как тебе?

Замок с драконами почти полностью стерся из памяти, так что я не восстановлю работу, даже если и захочу. Но могу нарисовать новую, и почти сделала это. Всадник сидит верхом на драконе и смотрит на белоснежный город, купающийся в лучах солнца.

Серебров долго стоит над моим плечом, и я уже успеваю испугаться, что рисунок получился плохой. Сейчас он озвучит кучу замечаний, и…

— Кисточка, ты же в курсе, что я ревную, да?

— Что? — Я удивленно моргаю. — Но… я просто хотела поддержать Костю. Он ведь теперь может ходить. И у меня нет для него подарка на Новый Год. Сереж… ты что? Я не способна на такое… я бы так не поступила.

— Я не обвиняю тебя, Кисточка. И не сомневаюсь.

Его глаза темнеют, он склоняется надо мной, заставляя откинуться на спинку кресла, а губы жутко близко, так и тянет податься вперед, коснуться их языком.

— Но если я увижу тебя с кем-то еще, я за себя не отвечаю.

Все же подаюсь и целую, а спустя мгновение мы уже не можем друг от друга оторваться, и его руки на моих ягодицах, крепко прижимают меня к разгоряченному телу.

Я хихикаю:

— Ты бы смотрелся эротичнее, если бы за твоей спиной не падала медленно елка…

Есть три вещи, за которыми невероятно приятно наблюдать: как Сергей работает, сосредоточенно наклонившись к экрану, как он зашнуровывает Эле коньки и как он ставит елку. Ругается, бурчит, чешется от острых молодых иголок, но ставит в кабинете, где я обычно занимаюсь, чтобы новогоднее настроение пришло и ко мне.