— Можешь морально готовиться жить на теплотрассе, Ника. Я больше и пальцем не шевельну, чтобы тебе помочь, а толчки мыть ты не умеешь.

— Сереж… я… я Косте помогу, он меня послушает… давай я помогу…

— Иди, — он усмехается, — помогай.

Она не сопротивляется, когда он ведет ее в зал, где за одним из столиков сидит мрачный Костя.

— Давай, чего встала? Помогай.

Молчит. По виду Кости все понятно. Сергей, может, и мудак, тащить сюда брата, но с него станется поверить этой сучке. Был ведь он в нее влюблен, когда трахал.

— Общайтесь.

Он оборачивается к бывшей жене, надеясь, что смотрит на нее в последний раз.

— Если я еще раз о тебе услышу, Ника, то пеняй на себя. Третьего шанса не дам. Забудь о моем существовании.

Начинается дождь. Сергей вздрагивает, вспомнив тревожный сон, где Женя так и осталась под дождем. Странно… раньше он такого значения снам не придавал.

— Савельева в больнице уже нет. Найдите, во что бы то ни стало.

— Сергей Васильевич, а когда найдем, что делать-то? — спрашивает Рома.

Он усмехается. Если бы Савельев видел сейчас эту усмешку, сдох бы на месте, без предварительных ласк.

— Ты новости, Рома, смотришь? Политические?

— Ну?

— Что такое симметричный ответ, знаешь?

Совсем скоро угрожать Кисточке станет некому. Ей остается только очнуться, вернуться к нему и… и что?

Он сам не знает.

Глава девятнадцатая

Женя не просыпается ни через неделю, ни через две. Он все ходит, смотрит через толстое стекло, ждет, что ресницы дрогнут, что она очнется и вернется, и ее Элина перестанет спрашивать, где мама. Но она будто бы спит. А ему даже во сне не удается ее увидеть.

Спрашивает у врача, каждый день спрашивает, но получает неизменный ответ:

— Терпение, Сергей Васильевич, девушка молодая и сильная. Нужно время.

— Что с ней будет, когда она очнется? Она будет ходить? Узнавать кого-то?

— Я не могу предполагать. Однозначно будет нужна реабилитация. Скажите, я смогу ее вести? Назначать процедуры, руководить восстановлением?

— Разумеется. Любое лечение, любые суммы.

— Тогда у девушки хорошие шансы. Но вы должны понимать, что у нас не кино. Евгения не очнется резко, не сядет в постели и не побежит разыскивать родню. Будьте готовы к тому, что после выхода из комы она какое-то время будет в совершенной прострации, заново станет учиться ходить, писать.

Сердце екает от этих слов: и рисовать заново. Что будет с Кисточкой, если придется с нуля осваивать рисование?

Он готов ко всему, только надежды неумолимо тают. И не у него одного. В доме все ходят пришибленные: Рита, Марина, даже Костя, вопреки обыкновению, не лезет на рожон. А однажды, когда Сергей заходит к нему, чтобы снова заговорить о протезе, обнаруживает брата сидящим за столом, перед рисунком Кисточки.

— Что это с ним? — спрашивает Сергей.

Весь рисунок, словно мозаика, собран из обрывков.

— Она порвала его, когда я ее поцеловал. Обиделась.

— Порвала? Кисточка?

— Ты ее называешь Кисточкой?

Он с полминуты о чем-то думает.

— Ей подходит. Как думаешь, очнется?

— Не знаю. Говорят, четыре недели — срок. Если за месяц никаких изменений, то шансов почти нет. Я не знаю, читаю о разных случаях, но это все больше похоже на бразильские сериалы. Так что не знаю. Мне позвонят, если проснется.

— Что он с ней сделал?

— Сначала связался с Вероникой и получил пропуск, потом устроил пожар и загремел в больничку, где стащил нужное лекарство. Знал, что мы уединимся, ждал. Заплатил малолеткам, чтобы подожгли машину, дождался, пока я уйду. Она позвала официанта заказать десерт, вколол препарат для внутривенного наркоза, разбил стекло и вытолкнул.

— Нашли?

— Нашли.

— И что с ним?

Серебров пожимает плечами.

— Ничего. Покончил с собой.

— Серьезно? Как?

— Прыгнул с моста. Подробностей не знаю, так, знакомые передали.

— Странно, что я не там же.

Сергей смотрит на брата удивленно. На самом деле поводов для удивления более чем достаточно: это их первый длинный разговор с момента аварии.

— Ты никого не пытался убить.

— Ну только ребенка. Твоего.

— Вероника сама все сделала, ты-то причем. Она хотела ударить побольнее, она ударила. Потом еще и еще. Может, я виноват был, не знаю. Плевать на нее. Женю жалко, она вообще под руку не вовремя попалась. Обойти бы ей Савельева стороной… сидела бы сейчас со своей Элей, рисовала, бед не знала.

Они молчат, смотрят на рисунок, где на разорванном небе еще летают драконы.

— Ты из-за этого от протеза отказываешься? — вдруг вырывается вопрос.

Костя пожимает плечами.

— Трахать жену брата, въебаться бухим в хламину на скорости, а потом ждать золотой костыль — даже для меня слишком.

— Дурак ты, Костя. Я хочу, чтобы ты ходил.

— Нахрен?

— Ты мой брат потому что. И деньги у нас общие, отцовские. И даже если ты мне под дверь насрешь, я все равно буду настаивать, чтобы ты ходил, занимался чем-то, жил, в конце концов.

— Идея интересная.

— Я так понимаю, ты не про ходьбу?

— Серег, я…

Их прерывают шаги: в дверном проеме стоит Элина.

— Ты чего, от Марины сбежала? — спрашивает Сергей. — Тебе же нельзя гулять по дому одной, свалишься с лестницы, будет шишка.

— Где мама? Когда вернется мама?

Невыносимый вопрос. Он постоянно крутится в голове, и ответа на него нет.

— Я хочу к маме!

Ребенок, две недели живущий в ожидании Жени, получающий неизменный ответ, начинает реветь. И даже у него, не самого доброго и хорошего, в общем-то, человека, сердце не на месте. Она захлебывается слезами, обнимает любимого плюшевого кролика, а он не может ничего сделать. Не может купить ей новую игрушку, не может отвлечь веселой игрой. Он понятия не имеет, что делать с ребенком, который скучает по маме.

— Эля, — сажает на колени, — мама болеет, серьезно. Мама лежит в больнице. Как только она поправится, мы съездим и ее навестим.

Девочка молчит, но, кажется, пригрелась и успокоилась. Она растет не по дням, а по часам, почти все ее платья уже малы, он и не заметил. А еще близится середина осени и, возможно, ранняя зима. Надо озаботиться одеждой, вряд ли у Марины есть деньги одевать чужого ребенка.

Он так погружается в размышления о планах, бытовых заботах, что забывает и о Косте, и о девочке на руках. Ее новый вопрос похож на удар под дых:

— Если Женя умрет, с кем я буду жить?

Она задает его так спокойно и грустно, так привычно, что, пожалуй, ничего страшнее Серебров не слышал. До сих пор он думал, что лишь слова Вроники о сделанном аборте навечно останутся в памяти, а вот теперь к ним добавляется и отчаяние ребенка, который привык, что мама уходит. Сначала родная, а теперь и Женька, смелая девчонка, взявшая в девятнадцать лет непосильную ношу.

Он должен сказать "Женя не умрет, Женя очень сильно любит тебя и обязательно поправится". Так бы сказал хороший человек, так сказал бы хороший отец. Но Сергей Серебров не хороший человек, а отцом вообще вряд ли станет. И Элина смотрит так серьезно, что никакие дежурные позитивные прогнозы даже в голову не приходят.

— Со мной. Будешь жить со мной.

— Серый, ты… — Костя умолкает на полуслове, брата он знает лучше, чем себя.

Назад пути нет, теперь сдать девчонку Марине значит так и остаться мразью, которой он был.

— Хочешь, съездим к Жене, посмотрим на нее в окошко?

— Хочу, — кивает Элина.

— Предупреди Марину, — просит Костю. — Мы ненадолго.

Пока едет, поглядывает на заднее сиденье, где в детском кресле болтает ножками Эля, и пытается самого себя понять. Зачем он ей пообещал это? Зачем сам себя загнал в ловушку? Он не имеет права воспитывать чужого ребенка, не умеет и не хочет. Как теперь научиться с ней жить, с этой девочкой?

Постоянно приходится повторять себе: Женя не мертва, она жива и вернется! Не наступит тот момент, когда ему придется взять опеку над Элиной. Просто не наступит.