Ему бы уйти. Оставить их тут, пусть спят, набираются сил. У них семья, свой мир, свои правила, своя жизнь и своя связь, куда более прочная, чем у иных матерей. Почему Женя, сама еще являясь ребенком, любит неродную девочку сильнее, чем взрослая Вероника любила выстраданного и долгожданного ребенка? Почему за эту Элю Женя готова броситься на него с кулаками, а жена, которую, как он думал, знал лучше всех на свете, взяла и уничтожила единственное, ради чего он мог попытаться сохранить иллюзию семьи?

Не уходит. Кляня себя за слабость, за постыдное и глупое желание хотя бы издалека посмотреть на мир Кисточки и ее ребенка, ложится на свое место и утыкается в телефон. Сначала связывается с Ромой, потом читает какие-то новости. Потом грохот грозы удаляется, вспышки становятся слабее.

Ребенок прижимается к его руке, обняв ее вместо откинутого прочь кролика, и никуда от нее не деться. Не отпихивать же, не будить. Серебров чувствует себя большой собакой, на которой повисли котята. Странное чувство, немного глупое, но в то же время интересное.

Уходить не хочется, он и не уходит. Отключается, засыпает с твердым намерением как следует выспаться, но ни в коем случае не пропустить момент, когда Кисточка проснется.

Глава пятнадцатая

Я просыпаюсь еще до рассвета, потому что спать больше, чем я это делаю сегодня, невозможно. Практически с обеда я то проваливаюсь в дремоту, то лежу, глядя в потолок. И, раз мне почти легче, пора вставать.

Потом я вижу Сереброва, спящего на второй половине кровати и сердце пропускает удар. А потом… я вообще перестаю дышать, потому что между нами спит Элька, причем не просто спит, а прижимаясь к боку Сергея, а кролик, которого она не выпускает из рук, валяется в стороне.

Как она здесь оказалась? Почему я так крепко спала, что даже не услышала?!

— Эля!

Я, шепотом ругаясь, подхватываю племяшку на руки и почти с трудом отрываю от бедного Сереброва.

— Ма-ма-а-а-а, — недовольно бурчит ребенок.

Получает кролика и бурчание сменяется возмущенным сопением.

— Дети должны спать у себя.

— Гроза-а-а…

Я что, и грозу не слышала? Мать из меня неважная, скажем прямо. Эля, как и многие дети, грозы боялась всегда. Неудивительно, что едва услышав гром, она пришла ко мне. Удивительно, что Сергей ее пустил, без него она бы между нами не забралась.

— Гроза уже кончилась, поспи еще.

— А мы пойдем к Леше?

— Пойдем, если дождя не будет, они приглашали. Если сейчас поспишь, то днем сходим. А если не поспишь, то будет сончас.

Элька тут же жмурит глазки и прячется под одеяло. На всякий случай я задергиваю шторы и включаю ей ночник со звездочками. На часах четыре утра, пускай поспит еще хотя бы два. А я уже вряд ли усну, только что делать? Будить Сереброва? Жалко, судя по состоянию, в котором он вчера отрубился, работает он много.

Бесшумной тенью я выскальзываю из комнаты, иду в ванную и принимаю короткий душ. А когда возвращаюсь, невольно засматриваюсь на спящего Сергея.

Когда черты его лица мягче, он кажется даже красивым. Хотя я и до этого момента не могла назвать его непривлекательным, но все же он пугал. А сейчас не пугает, сейчас мне нравится на него смотреть. Я даже жалею, что не запомнила картину, как Элька жмется к его руке. Жаль, что у Сереброва нет детей. Мне кажется, он был бы мягче и добрее, если бы его семья не развалилась.

Несколько секунд я стою, смотрю и кусаю губы. Потом, удостоверившись, что Сергей спит, достаю из самого темного уголка шкафа скетчбук, подаренный Костей, беру карандаш и быстро делаю набросок мужчины, спящего на кровати. Время летит незаметно, мне кажется, я лишь в пару линий обозначаю задумку, но, когда я снова смотрю в окно, уже вовсю светит солнце. А в скетчбуке несколько набросков, которые предстоит доработать.

У Сереброва звонит будильник, и я быстро прячу альбом в шкаф. Не хочу почему-то показывать ему это сейчас. Мне словно стыдно признаться, что я его рисовала. Или не стыдно, а страшно, потому что когда ты рисуешь по приказу, выполняя просьбу, ты оправдываешься чужой волей. А когда рисуешь сама — признаешь, что не бесстрастна. Я себе-то не призналась, ему точно не готова.

— Шесть утра, женщина, — бурчит Серебров. — Что ты вскочила?

— Я выспалась.

— Я не спрашивал, зачем ты проснулась, я спросил, зачем ты вскочила.

— Укладывала Элю в ее постель, ходила в душ.

— Уложила? Сходила?

— Да.

— Давай в исходное положение. Я еще не готов подниматься.

Я осторожно ложусь на свою половину кровати, машинально кручу на запястье новый браслет. Вчера, практически в полной темноте, я не рассмотрела его толком, а сейчас вижу, как в первых лучах солнца играет камень, и от этого захватывает дух. Зачем он мне подарил его?

— А почему вы не собираетесь на работу?

— Я с обеда.

— Что-то случилось?

— Пожар в лаборатории.

— Ой, — мне становится жутко, — кто-то пострадал.

— Так, у одного сотрудника ожоги, ничего серьезного. Просто кто-то курил в неположенном месте. Но надо привести все в порядок. Отчеты будут только к обеду и для спокойствия начальников лучше, если я буду дома, пока они их готовят.

Я вспоминаю, как получила за то, что влезла без спроса в книгу и мысленно с ним соглашаюсь. Наверное, работать с Серебровым тяжело. Да и жить, похоже, непросто.

— Через неделю у меня корпоратив. Двадцать лет компании. Я скажу Роме, чтобы отвез тебя в магазин, выбрать платье.

У меня перехватывает дыхание, настолько неожиданно и буднично звучат эти фразы.

— Но…

— Что? — усмехается он.

— Мне кажется, показывать меня вашим… знакомым — не самое лучшее решение.

— Ты дружишь с соседями, почему показаться моим сотрудникам хуже?

Я краснею. Все-то он знает, куда я езжу, с кем дружу. В то время как я думаю, что стоит скрыть что-то от Сергея, он своим молчанием просто показывает, что не имеет ничего против.

— А с кем оставить Элю?

— Рита посидит, я договорился. Кстати… Рита у нас загуляла на встрече одноклассников и к завтраку не выйдет. Ты умеешь готовить, Кисточка?

И уже через полчаса я на кухне, делаю завтрак и пытаюсь не думать. Просто не думать, это сейчас самое правильное решение. Зачем раз за разом погружаться в ненужные размышления, если, глобально все хорошо? Эля в тепле, безопасности, с нетерпением ждет похода к друзьям, я работаю, Серебров не злится за то, что я влезла в его книги и даже проявляет некое подобие заботы. Это куда больше, чем было у меня месяц назад.

Я вздрагиваю и чуть не роняю лопатку, когда руки мужчины смыкаются у меня на талии. Вслед за этим объятием низ живота сводит от спазма, одновременно приятного и болезненного.

— Не надо, — морщусь я, понимая, что если Сергей продолжит, то станет намного больнее.

Тяжкий вздох над головой оповещает, что все-таки надо, но так и быть — не будет.

— Ты сходишь к врачу?

Наверное, он прав, не пользоваться возможностью провериться у хороших врачей глупо. А еще…

— Мне стоит попросить таблетки, да? Для…

Как же хорошо, что все мое внимание отнимает омлет! Впереди еще долгие годы взросления и, быть может, став тридцатилетней женщиной я, наконец, смогу свободно говорить обо всем, что связано с сексом. Детский сад.

— Если хочешь, попроси. Посоветуйся. Мне без разницы, решай сама с врачом, скажет резинка — будет резинка. Только без анализов ничего не пей. И следи, чтобы был анализ на свертываемость. ОКами можно как помочь, так и навредить.

— Откуда вы все это знаете? — удивляюсь я.

В моем мире мужчины понятия не имели, что такое ОК, почему в первый день месячных хочется, чтобы пристрелили, а ПМС считали чем-то вроде бабайки, которую никто не видел, но на всякий случай оправдывали ей любые непонятные звуки по ночам.

— Я ведь давно занимаюсь медициной. Это бизнес, он мало общего имеет со спасением людей, но невольно начинаешь разбираться. А еще был судебный процесс, когда одного из моих врачей обвиняли в том, что из-за его назначений у пациентки развился тромбоз.