В голосе Кости отчетливо звучит "сама виновата", и меня накрывает обидой. Он говорит то, в чем упрекают меня многие. В Элином саду: я была виновата, что не могла сдать деньги на очередные занавески. В парке: виновата в том, что не нарисовала пожилую и полную заказчицу семнадцатилетней воздушной ланью. В том, что не умею быть матерью, что не даю отпор Сереброву, что не умею держать язык за зубами.

И разбираться в людях не умею.

— Ты прав. Меня никто не заставлял тебе верить.

Потом я буду поражаться тому, что у меня хватило духа. Я подхожу к стене, снимаю с нее свой рисунок, достаю из рамки и рву на мелкие кусочки. Костя выглядит ошеломленным, открыв рот, он смотрит на мои руки, на то, как от замка и драконов остаются лишь разрозненные клочья бумаги.

— Оставайся здесь один, Костя. Ты сделал для этого больше, чем требовалось.

Порывом ветра распахивается окно. Обрывки рисунка разлетаются по комнате. Я выхожу, переступив через клочок, на котором нарисован темный дракон на фоне неба.

Никогда еще мне не было так паршиво, как сейчас. Я должна чувствовать что-то иное… прокручивать в голове это утро или, возможно, корить себя за удовольствие, которое получила. А не обижаться на весь свет и жалеть себя по кругу, уже даже неясно, за что.

ПМС, что ли?

Меня накрывает вдруг дикой паникой, прямо у дверей комнаты. Сергей не предохранялся, я даже не вспомнила об этом! И если в его здоровье я уверена, то беременность… дрожащими руками я лезу в телефон, где храню календарь, и выдыхаю: это действительно ПМС. Значит, шансов забеременеть нет? Или есть… как мало я знаю о собственном организме.

Вместо сна я сижу в интернете, гуглю последствия незащищенного секса и, к концу часа, отведенного Марине, уже смиряюсь с тем, что они неизбежны и ужасны. Потом становится смешно: в интернете даже насморк ведет к смерти.

Марина сама приводит Элю в комнату. Или наоборот, ей дорогу показывает Эля… на самом деле я злюсь на себя за то, что не встретила их сама, потому что мне не хочется, чтобы подруга видела комнаты, в которых нас поселили.

— Э-э-э… — ее ожидаемо пугает обстановка. — У него есть дети?

— Нет.

— Откуда тогда детская?

Умная Маринка. Боевая, такая со всем справится.

— Не знаю. Может, купил готовый дом и она там была.

Моя ложь звучит настолько неубедительно, что мне за нее адски стыдно. Но ничего в голову не приходит, никакого объяснения.

— Жень, ты уверена, что все в порядке? — спрашивает Марина. — И что этот Серебров… ну-у-у… нормальный?

А я вспоминаю, как мы занимались любовью, и в животе начинают порхать бабочки — совсем не метафорическое выражение в моем случае. Это действительно похоже.

— Он своеобразный, но не злой человек. Эле здесь нравится.

— Да, я как раз об этом. Смотри, вечером у нас концерт в музыкалке и утренник, для детей, большое представление, всякие игры на свежем воздухе, призы. Я подумала, может, возьму Элю с собой? Пусть побегает, поиграет. Вас же уже выписали, так?

Врач сказал, что для Элины нет противопоказаний возвращаться в сад или кружки, но я все равно колеблюсь. Не столько из-за других детей, сколько от того, что мы с племяшкой еще ни разу не были друг от друга так далеко.

— Завтра утром я ее привезу… ну Женьк, ну я же тоже соскучилась!

— Эля, — я решаю спросить виновницу кипиша, — ты хочешь с тетей Мариной на праздник?

— Да! — прыгает и хлопает в ладоши. — Хочу!

Вздыхаю. Мне придется научиться отпускать ее. В гости, на утренники, в поездки, в школу.

— Ты что, мне не доверяешь? — с улыбкой спрашивает Марина, но глаза у нее серьезные.

— Я рассчитывала, что отпускать ее с ночевкой начну немного попозже. Лет так через десять минимум.

Мы смеемся, а Элька радостно бежит собираться. Я предлагаю ей взять игрушек, чтобы дома у Марины не было скучно, но из всего богатства Эля неизменно берет своего любимого кролика, купленного Серебровым.

Я настаиваю, чтобы Марина и Эля со мной пообедали, не хочу оставаться одна и уныло жевать морепродукты под аккомпанемент тоски. Потом провожаю их, долго машу машине у ворот.

Ну вот. Теперь и Элька меня бросила.

Пишу смску Ане, что сегодня мы прийти не сможем, а затем медленно бреду по лесу к дому. Так странно… порой меня накрывают мысли о том, что я не справлюсь с воспитанием Эли. Поначалу я была в шоке, я не хотела становиться матерью в двадцать, я хотела учиться, развлекаться, влюбляться и рисовать. Но существовало слово "надо", и, стиснув зубы, я впряглась в опеку, потому что больше попросту никого не осталось.

А сейчас, когда Элина уехала на денек, чувствую, что скучаю по племяшке. И что дом теперь кажется особенно пустым и холодным.

Рита уходит пораньше, к врачу, оставляя ужин. Костя вряд ли снова выйдет, а Сергей на работе, так что я совсем одна. Рисую, так много и долго, что затекают руки и ломит спину. Когда часы в гостиной бьют семь, я вдруг вспоминаю о том, что в восемь вернется Серебров, а я должна рисовать. Он ведь даже рубашку оставил…

Если не прервусь, то завтра не поднимусь с постели, так что час до возвращения Сергея валяюсь в постели и смотрю какой-то старый сериал. А без пяти переодеваюсь в рубашку и понимаю, что от волнения немного дрожу.

Это не работа, конечно, а одно название. Мне неудобно рисовать в той одежде, что просит Сергей. В девушке, облившейся с ног до головы черной краской мало эротичного. Так что я прорабатываю тонкой кистью мелкие элементы, меняю в некоторых местах эскиз, добавляя новые идеи. И жду, ладони леденеют в мучительном ожидании знакомых тяжелых шагов.

Когда я их все же слышу, даже не сразу понимаю, что это не воображение подкинуло мне иллюзию, а действительно Серебров вошел в зал.

И смотрит своим пронзительным изучающим взглядом. Он каждый раз смотрит так, что я начинаю чувствовать себя все той же девушкой, оказавшейся не в том месте, не в то время и влюбившейся не в того парня.

— Не думал, что ты спустишься.

— Я же у вас работаю.

Он вдруг достает из кармана и протягивает мне блистер с двумя небольшими белыми таблетками.

— Выпей.

— Что это?

Я невольно читаю название и вспыхиваю от макушки до пяток. Одновременно хочется двинуть Сереброву в челюсть и провалиться сквозь землю.

— Я не предохранялся. Это экстренная контрацепция.

— Не буду.

Мужчина выглядит удивленным.

— Прости?

— Я не буду это пить. Это сильное лекарство. У него есть побочки.

— А остаться одной с двумя детьми — недостаточно сильная побочка? Пей, я сказал.

Но я могу быть упрямой. Не могу сражаться, не могу отбиваться, но могу упереться рогом и уйти в глухую оборону. Что с успехом и делаю.

— Ты ведь понимаешь, что привязать меня ребенком не получится?

Я могу сказать, что риск забеременеть минимален, показать календарь, привести сотню аргументов, но Серебров сейчас меня так бесит! Поэтому молчу и смотрю в его глаза, тону во тьме.

— Я. Не буду. Это. Пить.

Сегодня я постоянно себя удивляю: хватаю блистер и швыряю в камин. Получается так метко, что сама себе поражаюсь и маска холодной решимости сменяется растерянностью.

Мы смотрим друг на друга, а в голове вертится один-единственный вопрос "Что мы творим?".

Потом Сергей меня целует. Хотя я бы слукавила, если бы стала утверждать, что целует меня он. Мы тянемся друг к другу одновременно и сложно сказать, кто отдает больше. Мне нравится чувствовать горячие твердые губы, нравится, как он сжимает мои волосы в ладони. Даже рука, спускающаяся по спине к краю рубашки вызывает приятную дрожь.

Не нравится только одно: убеждать себя, что в этой сделке нет ничего личного, кроме страстного желания обеспечить Элино счастливое будущее и платы за ее здоровье. Потому что с каждым днем личного все больше.

Звонок мобильника возвращает нас в реальность, медленно и неохотно. Не выпуская — Сереброву хватает усилия одной руки, чтобы крепко прижимать меня к себе — он отвечает.