— Опять приезжала полиция, — с насмешкой говорит он, — спрашивали про Джинти.

— Да? И что они говорят?

— Все та же херня. Телка официально объявлена в розыск, поэтому они обязаны всех допросить. Меня здесь не было, я только что пришел. — Он оглядывается на девчонок в зале; здесь Андреа и новая тёла, Ким, молодая, беспокойная на вид. — Они рассказали им все, что знали, то есть, по сути, ничего.

— Мне тут недавно звонил Вик.

Нижняя губа Кельвина начинает подергиваться.

— К чему ты клонишь?

— Пора тебе, сука, притормозить с телками.

Он весь ощетинился, сглатывает слюну.

— Тебе-то какое до этого дело?

— Вик сделал это моим делом, — говорю я придурку, — так что, сука, я за тобой слежу. Считай, что тебя предупредили.

Он собирается что-то сказать, но затем останавливается и снова натягивает на лицо свою глупую улыбку:

— Хорошая стрижка. Новый имидж?

Я отворачиваюсь от него, борясь с нахлынувшей ненавистью. А этот придурок смотрит на новую пташку, Ким, кивает ей и уводит в одну из комнат. В этот момент Андреа поворачивается ко мне и смотрит так, словно я должен их остановить. Ну а хули я могу сделать? Я еще немного слоняюсь по сауне, но для меня настоящая пытка видеть всех этих пташек, их вонючих клиентов и знать, чем они там занимаются, сука, в комнатах. Теперь я уже на пределе. Теперь я понимаю, что имела в виду Суицидница Сэл, говоря о своем искусстве: когда у тебя отбирают то, что так для тебя важно, какой, сука, смысл жить дальше? В этом, сука, вся твоя суть. Хуй знает, сколько я смогу прожить без траха. Но хватит уже убиваться; если я пойду на дно, то прихвачу с собой и Кельвина с Пуфом. Мне, сука, терять нечего.

Я иду к выходу, поднимаюсь по ступеням из подвала на улицу, и тут из «вольво» выходят два крутого вида придурка. На мгновение мне кажется, что это конкурирующая банда, может парни Пауэра, потому что выглядят они так, как будто знают свое дело. Я пытаюсь не встречаться с ними глазами, но избежать их мне не удается. А потом я понимаю, что это полиция. Один из них показывает свое удостоверение.

— Мы ищем Кельвина Уайтфорда.

— Он там, внутри, — отвечаю я, указывая на дверь.

Решаю пока остаться неподалеку, копы же сразу влетают внутрь и уже через несколько мгновений вытаскивают наружу Кельвина и заталкивают его в машину, припаркованную прямо у выхода. На Кельвине спортивные трусы и майка, придурка взяли прямо за работой! Он смотрит на меня так, словно это я, сука, его сдал. Я уже собираюсь слинять отсюда нахрен, но один из этих сыщиков говорит:

— А ваше имя?

— Терри Лоусон я.

— Мы были бы вам признательны, если бы вы подождали внутри, мистер Лоусон. Нам нужно с вами поговорить.

— Вообще-то, я здесь не работаю, просто наведываюсь периодически. Я типа инспектор, а не клиент. Сам-то я никогда за это не платил…

— Тем не менее, если вы не возражаете, — говорит парень настойчиво, а Кельвин пялится на меня, открыв рот, из машины, в которой его увозят копы.

Вообще-то, меня всегда подмывает слинять, как только на сцене появляется полиция, но в данном случае я с самого начала решил, что стоит с ними посотрудничать и выяснить, что же все-таки, сука, происходит.

— Лады, — говорю я, захожу обратно, сажусь в предбаннике и начинаю проверять почту на телефоне. Я не могу заставить себя проверить страницу на «Фейсбуке», и так уже несколько месяцев, потому что ссылки на мои фильмы постоянно приводят новых сочных пташек.

Сначала, обустроив в одном из секс-номеров некое подобие кабинета для допросов, полицейские разговаривают с пташками. Когда очередь доходит до меня, я говорю, что могу лишь повторить то, что слышал от девчонок: что Кельвин был агрессивен и с некоторыми из них «вел себя неподобающе». Парни разыгрывают эдинбургскую версию «хорошего-плохого полицейского», которая выглядит как «дерьмовый и совсем охуевший коп», но, как сказал бы Ронни: «Это не первое мое родео».

— Вас огорчало то, как он обращается с женщинами? — спрашивает тот, который с умоляющим лицом. Дерьмовый Коп.

— Да, я все ему высказал и рассказал об этом Пу… Виктору.

— Виктору Сайму, собственнику этого очаровательного заведения, — усмехается Совсем Охуевший. — И как же вы с ним связываетесь?

— Никак, он сам со мной связывается.

Дерьмовый Коп кивает головой:

— Вы не возражаете, если я просмотрю список номеров в вашем телефоне?

— Будьте как дома. — Я протягиваю мобильник, и он начинает пролистывать. Разумеется, никакого Виктора Сайма среди, без преувеличения, тысяч телок там нет.

Он протягивает телефон Совсем Охуевшему, тот качает головой, а затем этот яйцеголовый говнюк говорит:

— У вас интересный послужной список, мистер Лоусон: футбольное хулиганство, кражи со взломом, порнография, а теперь еще и сутенерство.

Я поднимаю вверх руки, как бы защищаясь:

— Никакого сутенерства. Только контроль над управленческим персоналом. И должен подчеркнуть, что Вик не является моим начальником, он просто старый школьный приятель, которому я помогаю. Он не был уверен в Кельвине и попросил меня за ним присмотреть. Я работаю сам на себя. В такси.

Совсем Охуевший фыркает носом, словно бык, и откидывает назад голову, кажется, что выражение сомнения вытатуировано у него на лице. Я знаю, что девчонки подтвердили мою историю, но с этими ублюдками нужно всегда сохранять бдительность. У большинства копов никакого понимания о невиновности на самом деле нет. Некоторые из них верят, что все, кого они ловят, виновны, и если не в том деле, которое расследуется сейчас, то уж в каком-нибудь точно. Это лишь вопрос — если не подхода, то тренировки. Достаточно научиться распознавать преступление — и твоя способность замечать его от сутствие идет по пизде.

— Я искренне сомневаюсь, что в ближайшее время вы увидите кого-либо из них, — говорит Дерьмовый Коп вполголоса, словно нехотя признавая это.

Я отрывисто киваю в ответ, понимая сказанное как намек на то, что Кельвину могут предъявить обвинение в убийстве малышки Джинти.

— Ее парень, невысокий такой, Джон Маккей… — Совсем Охуевший выгибает дугой бровь, но его лицо остается каменным.

— Он безвреден, — говорю я, наблюдая за тем, как лицо Совсем Охуевшего начинает изображать что-то вроде равнодушного согласия. — Сомневаюсь, что он врубался, чем она занималась. Чем зарабатывала, в смысле. По мне, так он и есть настоящая жертва.

Может быть, мне только показалось, но даже в усталых серых глазах Совсем Охуевшего промелькнула капелька сострадания, словно он говорит: «Да уж, не то слово». После этого он захлопывает свой блокнот, давая мне понять, что разговор окончен.

Я выхожу на улицу и уже собираюсь сесть в кэб, когда раздается звонок от старшего Биррелла, от Билли, не от Рэба, тот его младший брат. Поначалу я думаю не брать трубку, но Билли связан с Дейви Пауэром и остальными, а мне понадобится вся помощь, на которую только можно рассчитывать, если начнется заваруха с Пуфом.

— Бильбо…

— Угадай, что у меня для тебя есть, Терри?

— Что там еще, Билли?

— Билеты в представительскую ложу на финал! Для меня, тебя и Рэба. Юарт прилетает из Австралии, но он пойдет в сектор «Хартс» с Топси и остальными.

— Ясно…

— Что-то ты не очень-то рад, Терри!

— Да меня не очень все это волнует, Билли.

— Сука, Лоусон, ты бесчеловечен. Это финал Кубка, эдинбургское дерби, в первый раз за всю нашу жизнь!

Не хочется говорить ему, что моя жизнь уже, сука, кончилась.

— Да, наверное, будет весело, — говорю я.

— Ну ебаный стос, Терри, только не делай мне одолжение!

Я пытаюсь подпустить в голос чуть-чуть радости:

— Извини, Билли, я просто немного не в духе. Старушка моя плоха стала, — придумываю я.

— Мне очень жаль, бро, и я слышал, что твой старик болен, сочувствую. Я знаю, что вы с ним никогда не ладили, но в каком-то смысле от этого должно быть только тяжелее.

— Спасибо, Билли, я постараюсь заскочить в бар на днях.