— Да, должно, и я направляюсь туда прямо сейчас, — говорю я этому придурку.

После чего съебываю оттуда нахер, сажусь в кэб и еду в «Сильверноуз». Я приезжаю, а парень в клубе говорит:

— Сегодня никакого гольфа, приятель, поле затопило. На всех общественных полях то же самое.

ЕБАТЬ МОЙ ХУЙ!

Я возвращаюсь в кэб и не могу не задуматься о своей доле. Я схожу с ума, я словно веду какое-то сумрачное существование. Вокруг сплошные чокнутые пташки, которые выслеживают меня по телефону, шлют сообщения и не верят, сука, когда я говорю, что не могу с ними встретиться. В результате они становятся еще настойчивее; думают, что я притворяюсь крепким орешком! Я! Вот еще новость: за всю свою жизнь я ни разу не играл в эту игру! Пытаешься объяснить им, сука, что болен, так они решают, что у тебя нет отбоя от желающих и тебе некогда. Особенно это касается Большой Лиз из диспетчерской, та уже, вместо того чтобы надрать мне задницу, угрожает расквасить ебальник!

Но кого мне по жизни хватает выше крыши, так это, сука, идиотов.

Я заскочил в бар «Сазерн», чтобы воспользоваться вай-фаем, но тут ко мне подходит Толстолобый с обычным для него тупым выражением лица. Он получил работу в диспетчерской, после того как у него отобрали права. Это в его духе, овца ставшая волком.

— Как жизнь? — говорю я. Затем спрашиваю, что ему нужно.

— Тез, я должен тебя предупредить, приятель. Плохие новости. — Он понижает голос. — Я рассказываю тебе об этом только потому, что мы друзья и я знаю, что вы с Большой Лиз… ну, в общем, что вы не особенно сейчас ладите.

— Ясно. — Я врубаю ноутбук. — В чем дело?

— Полицейские камеры засекли, как ты в кэбе передавал какому-то парню пару пакетиков. Мне сказала девчонка Рэба Несса, малышка Элеанор, она работает у них по канцелярской части. Просто предупреждаю тебя, приятель.

СРАНЬ ГОСПОДНЯ…

Этого только не хватало.

— Пиздец… ну, значит, все, пора и яйцами об асфальт…

— Не обязательно, Терри. — Толстолобый расплывается в нахальной улыбочке. — Элли говорит, что они не засняли номер. У них есть только твое лицо, они разослали ориентировку. — Он протягивает мне фотографию.

Четко! Видно только копну волос и мой шнобель да еще очки, как у Иэна Хантера из Mott the Hoople^[49].

— Ну, вообще-то, меня здесь не узнать, только прическу и видно.

— Да, но у какого еще таксиста в Эдике такая невъебенная хайра?

— И то верно…

— Сходи к парикмахеру, мой тебе совет, Терри, — пожимает плечами Толстолобый. — Сдавать тебя никто не собирается, только избавься от этой копны, а не то пойдешь мотать срок. Серьезно.

Я выключаю ноутбук, оставляю Толстолобого в пивной, а сам не знаю, что, сука, и делать. Но, вернувшись в кэб, начинаю обдумывать услышанное. Придурок прав. Звоню. Рэбу Бирреллу.

— Рэб, помнишь, у тебя была машинка, чтоб под ноль стричься? Она у тебя осталась?

— Да.

И вот я у Рэба в Колинтоне, рассказываю ему всю историю за парой банок «Гиннесса».

— Не знаю, что и делать. Мои волосы — это и есть Джус Терри. Они для меня даже важнее, чем член. Я бы отдал пяток сантиметров пениса, только чтобы с моей гривой ничего не случилось. Особенно сейчас. С этими таблетками и сердцем это все, что у меня, сука, осталось!

Рэб проводит рукой по собственным коротким с проседью волосам.

— Похоже, выбирать придется между волосами и тюрьмой, Терри.

— Бля, но ты не врубаешься. Это же часть меня. Пташки клюют на волосы, а потом уже заценивают моего Верного Друга. — Я собираю в руку несколько длинных локонов. — Вот они, эти щупальцы Медузы горгоны, которые притягивают, как крики сирен в море, — говорю я, а затем хлопаю себя по яйцам. — А вот скалы, о которые они в конце концов разбиваются… по крайней мере, так было раньше.

— Терри, ты хочешь, чтобы я тебе помог или нет?

— Ладно, ладно… но они, скорее всего, отрастут уже седыми. Буду выглядеть как старпер… только не принимай на свой счет, — говорю я, потому что у Рэба вся голова уже посеребренная.

— Да я моложе тебя, выпендрежник сраный! На пять лет!

— Я знаю, приятель, но ты ведь никогда не был ебырем, — говорю я, и Рэба это задевает. — В смысле, у тебя есть пташка, семья, все такое; я просто хочу сказать, что ты стабильный такой парень. А я ебу все, что вижу… — И тут я чувствую удар, как будто кто-то врезал под дых, как бывает всегда, когда до меня доходит. — Ну или, скорее, ебал. Смысл в том, что я не могу позволить себе быть седым. За пределами киноплощадки это ограничивает мой выбор определенной возрастной группой, скажем «тридцать пять плюс». А я хочу «двадцать пять плюс».

— Если у тебя с сердцем все так плохо, как говорят, Терри, то, возможно, ограничение выбора пойдет тебе на пользу.

АХ ТЫ СУЧИЙ ПОТРОХ…

Я сижу, обхватив голову руками, и не знаю, что делать. «Пока не схлопотал срок, все не так уж плохо», — Алек Почта, упокой Господь его бродяжную душу, он всегда это говорил. Я поднимаю глаза на Рэба:

— Ладно, давай.

И Рэб начинает обстригать меня своими парикмахерскими ножницами. Готов поклясться, что чувствую, как с каждым упавшим на пол клоком волос мой член уменьшается на пару сантиметров. Я, сука, как Самсон в сраной Библии. Рэб прав: сейчас волосы мне ни к чему.

Взяв у него еще одну книгу, «Сто лет одиночества» — мое, сука, новое жизнеописание, — я ухожу и возвращаюсь в кэб. Каждый раз, останавливаясь на светофоре, я смотрю на седую щетину на голове. Затем на экране телефона высвечивается номер, который мне придется поднять. Я уже сыт по горло Пуфом и его указаниями. Я должен избегать стресса! Он все еще в Испании, и я все еще вынужден следить за его сауной. Кельвин, сука, меня ненавидит, потому что после синяка под глазом у Саскии, я предупредил этого чокнутого Пуфа Младшего, чтобы он не охуевал. Я решаю представить свою версию первым, пока этого не сделал Кельвин.

— Я знаю, что он твой шурин, Вик, но, сука, он меня задрал, и если что, ему прилетит от меня в табло. Отвечаю.

Разумеется, на другом конце линии мне отвечают долгим, сука, молчанием, я же в это время паркуюсь на Хантер-Сквер. Затем в трубке снова раздается веселый голосок.

— Значит, он портит мой товар. Я предупреждал его, чтобы не оставлял следы, сука, — посмеивается Пуф. — Но ты прав: он мой шурин. Так что придержи лошадей, Чарли Бронсон^[50], если не хочешь подписать себе смертный приговор… — и он снова смеется, — я с ним разберусь. Я так полагаю, про малышку Джинти ты ничего больше не слышал? Ищейки больше не появлялись?

— Нет, — отвечаю я, а уж я бы узнал об этом первым, поскольку тусуюсь с ее маленьким дружком, езжу с ним выпить кофе или сыграть в гольф. Иногда мне кажется, что малыш Джонти знает больше, чем говорит, но это не так, не в его это духе. На самом деле обычно этот коротышка выбалтывает даже больше, чем знает.

— Уже несколько месяцев прошло. Не знаю, что это я так волнуюсь из-за какой-то паршивой шлюшки. Но она и правда умеет задеть за живое. Забавно, как это получается у некоторых пташек.

— Ага, — говорю я. Не хочу разговаривать с этим придурком о пташках, да и вообще о чем угодно, хорошо, что он наконец-то вешает трубку.

На экране появляется сообщение из диспетчерской. Это Толстолобый.

НАДЕЮСЬ, ТЫ ЕЩЕ НЕ СМЕНИЛ РАДИКАЛЬНО ПРИЧЕСКУ! Я ПРОСТО РЕШИЛ ТЕБЯ ПОДКОЛОТЬ! КОПЫ НИЧЕГО НЕ ВИДЕЛИ, Я ВСЕ ПРИДУМАЛ! ЗАКАЗ НА НАБЕРЕЖНОЙ БРЕНДОНА, 18.

Я смотрю в зеркало на свою остриженную голову. Затем бью со всей дури по «торпеде»: ЕБАНЫЙ МУДАК! Ну вот, у них получилось: они забрали у меня все! Можете, сука, и кэб забирать, ублюдки. Похуй на его заказ.

Я бесцельно катаюсь по городу, с трудом могу взглянуть на себя в зеркало, и мне не приходит в голову ничего лучшего, чем поехать в сауну. Кельвин снова там, смотрит на меня со злобной ухмылкой. Готов поспорить, что Пуф ему уже настучал, но Кельвин ничего на этот счет не говорит, поскольку есть более важная информация.