Джонти опускает голову на грудь. Потом он поднимает глаза и хныкающим голосом говорит:

— Но ведь мы как бы братья, Терри, и мы оба пытаемся быть добрыми.

Терри тронут взволнованной речью Джонти и чувственным водоворотом в глубине его глаз. Ему снова становится неловко. События и обстоятельства сорвали с него панцирь, и теперь что угодно может заставить его расчувствоваться.

— Я знаю, дружище, но каждый из нас жил своей жизнью, и мы почти ничего друг о друге не знали. Я слышал только, что этот старый ублюдок наделал кучу мелких спиногрызов и спиногрызок, — начинает вспоминать Терри. — Как-то раз я встретил одну пташку, и оказалось… ну, не будем углубляться в подробности. — Он смотрит на Джонти, который стоит разинув рот. — Но я знаю, что ты в довольно отчаянном положении и что в «Пабе без названия» случилось что-то нехорошее.

— Но почему нет…

Терри делает рукой жест, словно отметая любые возражения:

— Поэтому я не хочу знать, где ты живешь, никаких подробностей и никакой белиберды.

— Но так получилось, потому что…

— Нет, приятель. — Терри решительно качает головой, его кудряшки задевают край окна, и Джонти представляет себе льва. — Ничего мне больше не говори. Я оставляю тебя здесь, — с хмурым видом говорит он, глядя на Джонти, который выкатил нижнюю губу и стоит с несчастным выражением лица.

По щекам Джонти катятся слезы, и он начинает тяжело всхлипывать. Терри совсем сбит с толку, он выходит из кэба и неуклюже приобнимает Джонти:

— Все в порядке, приятель, я думаю, что из-за огня никто серьезно не пострадал.

— Серьезно не пострадал… — хнычет Джонти у него на груди.

— Эван Барксдейл, — говорит Терри, и Джонти, содрогнувшись при упоминании этого имени, высвобождается из объятий и отходит на несколько шагов назад, — вот у него пол-лица обгорело.

— Мне все равно, Терри, да, все равно, — говорит Джонти, — я знаю, это звучит так, как будто у меня злое сердце, — (теперь содрогается уже Терри), — но он хулиган. Он, да, ужасный хулиган. И Крейг, и все остальные тоже, точняк.

Мимо проходят две молодые мамочки с колясками. Одна из них жует жвачку и не спускает голодного взгляда с ширинки Терри. Терри на нее даже не смотрит.

— Ну, по крайней мере, теперь, с обожженным ебалом, его будет проще отличить от брата, — говорит он Джонти.

— Ага, проще отличить…

— Да, так что не о чем плакать.

Джонти смотрит на Терри бешено хлопающими глазами, полными боли и страдания.

— Но моя работа, Терри, как же мои хорошенькие покрашенные стеночки…

Терри вздыхает, а затем с грустью смотрит на Джонти:

— Зато теперь у тебя наверняка прибавится работы!

— Прибавится… — хнычет Джонти.

Внезапно Терри озаряет, и он говорит:

— Но я еще позвоню тебе утром, и мы кое-куда поедем.

Эта мысль тут же наполняет Джонти радостью.

— Это было бы суперклево, Терри! Ага, точняк!

Терри тронут. Ни Гийом, ни Рыжий Ублюдок, ни даже Джейсон или Донна, когда были маленькими, никогда не проявляли такого энтузиазма в ответ на предложение поехать вместе гулять.

— Ты когда-нибудь играл в гольф, Джонти?

— Ой, нет, точняк, не играл, не, не, не, это ведь не для таких, как я, — кажется теперь эта перспектива пугает Джонти, — я всего лишь обычный деревенский парень из Пеникуика. Точняк.

— Да это как два пальца обоссать, ты вмиг научишься, — уверенно заявляет Терри. — И потом, это же не Англия, где в гольф играют только богатые придурки, это Шотландия, Джонти, мы боремся за то, чтобы стать настоящим государством, не каким-нибудь там паршивым Четвертым рейхом для богачей, как на юге. — Кажется, что Терри сам едва не подавился собственными словами и тем опьянением, которое от них исходит. Раньше он никогда особенно не интересовался политикой; возможно, здесь тоже дело в недотрахе. — Я позвоню, и мы с тобой сыграем маленькую партию в гольф!

— Гольф… — со слегка смущенным видом соглашается Джонти.

Но это только усиливает его растущую братскую любовь к Терри и его уверенность в том, что Терри — добрый и в душе желает только хорошего. Он машет вслед уезжающему Терри, затем проскальзывает в проход между домами и перелезает через ограду, чтобы соседи не увидели, как он входит в дом.

Карен, уставившись невидящим взглядом в окно, моет посуду. Она замечает Джонти, и ее глаза расширяются.

— Джонти!

Она впускает его в дом, и они проходят в гостиную. Джонти рассказывает ей все: про Джинти и про ее погребение в бетонной опоре нового трамвайного моста.

Карен потрясена, кажется, что ее голубые глаза выросли до размеров теннисных мячей, Джонти же продолжает рассказывать свою жуткую повесть, и лишь иногда Карен прерывает его сдавленным «ох, Джонти». Джонти все говорит и говорит, он хотел рассказать все это доброму Терри, но с уважением отнесся к нежеланию Терри его слушать.

Другое дело — Карен. Каждая частичка ее существа внемлет рассказу Джонти.

— Должно быть, с ней случилось то же, что и с ее матерью, аневризма мозга. Наверное, это семейное. Да еще и весь этот кокаин, на пользу он ей точно не пошел. Но ты должен был просто рассказать все полиции, Джонти. Они бы поняли, что ты и мухи не обидишь.

— Ага, но я заволновался, и мне стало стыдно, и потом, они бы просто решили: «Он ужасно тупой, у него с головой не все в порядке» — и сказали бы, что это я виноват, и засадили бы меня. Точняк, засадили бы!

Карен размышляет над сказанным. Она следит за громкими расследованиями в желтой прессе и одержима ошибочными арестами. В голове у нее всплывает дело Колина Стагга, и она вспоминает, на что пошла полиция, чтобы повесить убийство на безобидного чудака. Ввиду всех этих осложнений Карен решает, что ее брат, вероятно, принял верное, ужасающе рациональное решение. Соседи могли слышать, как они ругаются из-за кокаина, после того как Джинти не вернулась ночью во время урагана. Конечно, вскрытие показало бы истинную причину смерти, но все же Карен понимала, почему Джонти поступил именно так.

— Что ж, теперь она погребена под слоем бетона, — не без доли удовлетворения, как отмечает для себя Джонти, говорит Карен. — Если правда когда-нибудь откроется, ты попадешь в тюрьму, в том числе и за задержку запуска трамвайной линии, ведь им придется снести эту колонну!

— Снести колонну.

— А они могут это сделать. И тогда знаешь, что они скажут: малыш Джонти Маккей, человек, из-за которого опять задержали запуск трамвайной линии!

Страх, словно наконечник стрелы, пронзает грудь Джонти. Все были так недовольны, что трамваи никак не запустят. Если из-за него их запустят еще позже… Перед его глазами встает банда линчевателей, которую ведет за собой изувеченный Эван Баркси, в руках у них пылают факелы, они гонят Джонти по узкому и едва освещенному, застроенному многоквартирными домами участку Горджи-роуд.

— Они будут меня ненавидеть…

— Да, поэтому это должно остаться нашей маленькой тайной, — подчеркивает Карен, и ее лицо озаряется, — твоей, моей и маминой. Не Хэнка, потому что он не имеет к этому дому никакого отношения. Да, сохрани это в тайне, Джонти, здесь, в этих четырех стенах.

— В четырех стенах… — Джонти оглядывает свой прежний дом.

Во время этого разговора мать, которая лежит наверху, не подает никаких признаков жизни. Обычно приход посетителей вызывает у нее восторженные крики, но сейчас все тихо. Когда Джонти и Карен поднимаются наверх, оказывается, что Марджори лежит в кислородной маске. Джонти воображает, что он уже может различить тот самый запах, который исходил от Джинти после Мошонки. Поддавшись на уговоры Карен, он рассказывает усталой умирающей женщине свою историю.

— Здесь ты будешь в безопасности, по крайней мере пока я не преставлюсь, — с хрипом произносит мать, ее глаза пожелтели, взгляд не фокусируется, кажется, что она смотрит на что-то, находящееся позади Джонти и Карен, может быть, даже всматривается в будущую жизнь. — Доктор Тернбулл говорит, что мне осталось недолго. По крайней мере, теперь я проведу свои последние дни с моим малышом Джонти!