Везучий, сука, ублюдок.

— Ну еще бы! Не теряй хватку, приятель!

— Ну уж нет!

Парень темный, поэтому шланг у него должен быть что надо. Не такой большой, как у меня, конечно, но от моего сейчас толку нет. Не хочу высказывать никаких расистских предубеждений, но член у него должен быть просто заебись.

— Но вообще я не расист, приятель, не-не.

— Да я, кажется, на это даже не намекал.

— Нет, я просто так, к слову, потому что, знаешь, встречаются всякие придурки. Я всегда защищаю от них черных пантер. Лучший заезд в моей жизни был с черненькой пташкой, здесь, на фестивале, несколько лет назад. Нигерийка. Сама тёла ни о чем, танцовщица типа, но мохнатка у нее была, сука, настоящие тиски. Обернулась вокруг моего Верного Друга, прямо как упаковка бекона вокруг огромной немецкой сардельки!

Парень начинает смеяться:

— Тебе правда нужно написать книгу.

— Может, и стоит, приятель, — говорю я, — но я только еще сильнее впаду в депрессию или хуже того — раздухарюсь. Знаешь что, я могу диктовать, а ты будешь записывать!

Парень продолжает смеяться, но я вижу, что ему это неинтересно.

— Да, так эта тёла, у нее была такая тугая мохнатка, что я даже не расстроился, когда она не дала мне в задницу… эх, да, я такой, любил раньше все вариации, знаешь, как говорят: «Разнообразие…»

— «…придает жизни вкус».

— Золотые слова, шеф, золотые, сука, слова. Слушай, если тебе что-то нужно, подогнать там или еще что, обращайся. Вот моя визитка. — Я проталкиваю ее в окошко и останавливаюсь возле библиотеки. — Ну вот и… а, подожди… да, я же рассказывал тебе про ту нигерийскую пташку. Так вот…

— Слушай, я бы не отказался от пары граммов кокоса, — перебивает меня парень.

— Заметано. — Я перехожу на шепот, хотя в кэбе никого, кроме нас, нет. Когда речь идет про стаф, лучше оставаться в такси. — Звякни мне через часок, и я подвезу. В тачке я теперь не храню. Особенно после того, как моего приятеля Толстолобого повязали; слишком много ищеек и крыс, да еще и весь, сука, город в камерах.

— Заметано.

Парень выходит, а я отправляюсь в Инверлит, чтобы забрать у Рехаба Коннора посылочку, которую потом подгоню этому парню. Хуже всего, что приходится рассказывать людям о том, что случилось.

— Я думал, ты затихаришься, — говорит Коннор, после того как я расписал ему всю историю с сердцем.

— Да, с таким движком по районам не потаскаешься. Всегда найдется какая-нибудь пташка, которой скучно.

— Твоя репутация опережает тебя, Джусмен.

— Ага, только теперь это чертово проклятье, а не благословение свыше, — говорю я.

Затем я возвращаюсь в город, отвожу подгон черному пареньку и еду в отель за Ронни. Он спускается со своими клюшками, и мы отправляемся в гольф-клуб.

Я раскатываю пару дорожек кокоса:

— Пора подкрепиться.

Ронни явно недоволен:

— Ты же не хочешь, чтобы нас снова поймали копы! С твоим сердцем тебе вообще не стоит употреблять! Это худшее, что могло прийти тебе в голову. В гольфе нужен ровный, размеренный ритм, и кокс — это, наверное, наименее подходящий для этого наркотик!

— Давай бери одну, это на ход ноги! К тому моменту как мы туда доберемся, все уже выветрится. Вспомни Мошонку!

Непохоже, чтобы Ронни это убедило, но он все равно макает носяру в порошок. Иногда важно не что тебе нужно, а чего ты хочешь.

— Черт… о, да… — говорит он. — У меня есть кое-какие хорошие новости. Этот говнюк, Лорд Гленжопотрах, у которого третья бутылка виски и который не отвечал на мои звонки, наконец-то сдался. Ларс и его ребята выдвинули ему наше коллективное предложение. Конечно, козлы этого Макфонтлероя играют по-жесткому, но, думаю, сделка состоится.

— А про второй бутл по-прежнему ничего не слышно?

— Нет… — говорит Ронни и вдруг снова впадает в уныние. — Она как будто испарилась. Мой частный детектив круглыми сутками следит за Мортимером, но пока никаких доказательств того, что бутылка у него, нет.

Я знаю, что порадует этого придурка.

— Я дал твой номер Сэл.

— Ого! Думаешь, она позвонит?

— Да кто их знает, этих телок, приятель? Но можешь быть уверен, на твоей стороне известность и благосостояние, а это куда более сильный афродизиак, чем высота твоей колонны, сечешь, да?

Ронни не отвечает, но, думаю, больше тринадцати сантиметров он не выдаст.

Мы выезжаем на М8 и вклиниваемся в поток. Чуть больше чем через час мы оказываемся на месте. Поле большое, открытое, деревьев и кустов совсем мало, поэтому ветер становится определяющим фактором. Мы стоим на фервее, Ронни перебирает клюшки и наконец вытаскивает одну такую, зараза, толстенную.

— Гольф — это круто, Терри. Поверь мне, когда тебе за сорок, секс отходит на второй план. Но только не гольф. — Ронни улыбается и показывает мне базовую стойку для удара. Он делает несколько пробных свингов, а затем отдает мне клюшку. — Это короткая лунка пар-три.

Я смотрю перед собой и представляю на этом маленьком мячике паршивую физиономию Кельвина. Смотрю вперед, на фервей. Оглядываюсь, замахиваюсь и посылаю чертов шарик. И он действительно, сука, летит: далеко и ровно. Он падает на грин^[47] и останавливается довольно близко к лунке.

Ронни охает и таращит на меня глаза.

— Ого! Вот это да, Терри! Не знаю, то ли «новичкам везет», то ли у тебя настоящий талант!

Мы идем дальше, мой мяч лежит близко к лунке, значительно ближе, чем мяч Ронни. Но с паттингом я лажаю и заканчиваю за четыре удара, вместо двух. Ронни делает пар.

Следующие пару лунок та же херня. У меня получается первый удар, но этот сраный паттинг — полная заеба! И тут до меня доходит, как до жирафа: все трудности в жизни случаются оттого, что ты не можешь попасть в дырку! Вот в чем вся суть гольфа, попасть в дырку и преодолеть все препятствия на пути к ней! Когда игра заканчивается, я рассказываю об этом Ронни, и он отвечает:

— Ты очень хорошо играл, Терри, у тебя свинг — как у настоящего самородка, а это лучший задаток для игрока в гольф. Тебе нужно только научиться концентрироваться, когда играешь паттингом.

Мы идем в гольф-клуб пропустить по стаканчику. Затем к нам приходят Ларс с Йенсом и этот агент. Ларс с каменным лицом произносит:

— Они хотят сто восемьдесят штук за третью бутылку.

— Да за такие бабки мы у них ее с руками оторвем!

— Фунтов, а не долларов.

— Ублюдки! Ты сказал им, что их осталось только две и теперь эта бутылка стоит меньше?

— Для нас она меньше не стоит. Она стоит больше, и он это знает.

Ронни пожимает плечами:

— Ладно, оформляем сделку. Я позвоню своим ребятам — только не этому сраному Мортимеру — и скажу, чтобы они перевели деньги на твой счет.

Ларс кивает головой, очень медленно, совсем как злодей в Бонде.

— Само собой разумеется, что, как только сделка состоится, эта бутылка останется у меня на хранении до тех пор, пока мы не сыграем партию, — говорит он, глядя на тупенького агента. — Это более чем справедливо, учитывая как хорошо ты обеспечил сохранность предыдущей бутылки.

Ронни выпрямляется, как будто собирается поспорить, но, подумав еще немного, сползает обратно в кресло.

— Боюсь, что мне нечем крыть, — говорит он.

Я уже прикипел к Ронни, но, если бы не капитал его отца и связи в Лиге плюща, быть ему клерком с лоснящейся задницей в архиве Собеса.

— Я верю, что бутылка не у тебя, но она исчезла, пока находилась под твоим присмотром, — говорит старый актеришка. — Следовательно, мы должны применить к тебе штрафные санкции. Мой помощник Йенс — достойный игрок, — тут он смотрит на меня, — мы будем играть парами. Тебе составит компанию твой партнер. — И он снова смотрит на меня.

— Я не играю в гольф, приятель, — говорю я.

— Терри сегодня первый раз в жизни держал в руках клюшку! — говорит Ронни.

— Я был с тобой не до конца откровенен, — улыбается Ларс. — Я уже приобрел бутылку под номером три на свои собственные деньги. Теперь у каждого из нас по одной бутылке.