— Конечно… спасибо, Терри.

— Дам тебе махонький совет, — вдруг понижает голос Терри. — Думаю, тебе скорее подфартит, если ты проявишь участие к ее работе. Ну, скажем, предложишь ей профинансировать одну из ее постановок во время фестиваля. Участие стоит кучу бабла. Тебе-то, конечно, без разницы, но для нее искусство — это всё.

— А это мысль, — подмигивает Ронни, — ох и хитер же ты!

— Психология, чувак. — Терри стучит себя по виску и встает. — Увидимся утром, и спасибо за компанию. Мне полегчало.

— Всегда к твоим услугам, приятель! — заливается Ронни. — И еще, Терри, насчет обыска твоей квартиры вчера вечером, ты ведь понимаешь, что это все Ларс? Я тебе доверяю, бро. Ты один из немногих, кому я вообще могу доверять.

— Все путем, — бормочет Терри и уходит, думая про себя: «Да пошел он нахуй, пускай они с Суицидницей Сэл развлекаются сколько угодно». Он выходит на улицу, садится в такси и едет в Брумхауз.

С тех пор как Терри перестал развозить на грузовичке фруктовые воды, дома успели отремонтировать. Район по-прежнему бедный, но прилегающие к зданиям сады предусмотрительно обнесли качественными металлическими ограждениями. Терри находит дом Донны и думает, что, имея детей, она, вероятно, предпочла, чтобы государство выдало ей квартиру на первом этаже. Когда он заходит в подъезд, из квартиры как раз выходят двое молодых худых парней, один застенчивый, а второй агрессивный. Заметив Терри, Донна удивляется.

— Тер… Папа, — говорит она скорее для уходящих парней, чем для него. — Дрю, Пого, увидимся, — бросает она им вслед, и под непрестанным взглядом Терри они пробираются к выходу, Терри же заходит в квартиру.

Внутри стоит сильный запах подгузников. Терри проходит в гостиную и невольно теряет запал, когда видит разбросанные вокруг остатки вечеринки или, хуже того, жизни, которая никак не пойдет ребенку на пользу. Пустые бутылки, переполненные пепельницы, трубки и пустые пакетики разбросаны по грязному стеклянному столику.

— Как жизнь? — спрашивает Донна.

У нее круглое лицо и большие овальные глаза, она настолько похожа на свою мать, Вивиан, вторую настоящую любовь Терри, что у него на секунду перехватывает дыхание.

— Неплохо. Вот, решил заехать, — говорит он, внезапно почувствовав стыдливость. — Посмотреть на ребенка типа.

— Ясно, — говорит Донна и предлагает ему чашку чая, но Терри отказывается. Она уходит в другую комнату и возвращается с ребенком на руках. — Только что пришлось ее переодеть, — говорит Донна, она вся какая-то напряженная и дерганая.

Младенец — радостный, издающий булькающие звуки человечек — с некоторой даже силой хватает услужливо предложенный Терри палец.

— Так вот, значит, она какая, знаменитая Кейси, — произносит он и немедленно начинает сожалеть о том, что смог выдавить из себя лишь эту банальность.

— Ага, Кейси Линн, — говорит Донна.

По телевизору показывают какой-то региональный турнир по гольфу. Терри видит, что играет Иэн Ренвик, и он не прочь немного посмотреть игру, но Донна, очевидно, не фанат гольфа, она с нескрываемым раздражением выключает экран.

Они обмениваются минимальным набором стандартных фраз, обоих тяготит масса слов, через которые нужно пробираться, каждый их них слишком измучен, чтобы заняться расчисткой той горы из осколков чувств, которая между ними образовалась. Собираясь уходить, Терри протягивает Донне двести фунтов.

— Купи что-нибудь для ребенка, — говорит он. Терри чувствует, как рука Донны неуверенно берет банкноты.

Пока он едет с западной окраины города, Терри думает, на что же Донна на самом деле потратит эти деньги. Терри слишком поглощен наблюдением за едущими впереди машинами и избегает смотреть на тротуар, чтобы случайно не увидеть там какую-нибудь женщину, поэтому он не замечает еще одного погруженного в размышления человека — идущего своей шаркающей походкой малыша Джонти Маккея.

Джонти думает, что, если бы его посадили в тюрьму, это было бы правильно: это значит — Бог его наказал. Но когда он обходит трамвайное кольцо и подходит к мосту, он понимает, что никаких полицейских ограждений впереди нет, никаких свидетельств того, что здесь было обнаружено некое золотое тело: вокруг только строители занимаются своими делами. Площадка по-прежнему огорожена, но Джонти замечает знакомую дыру, и его худощавое тельце проскальзывает внутрь. Несколько строителей бросают на него взгляды, пока он идет к краю наполовину недостроенного моста, а затем смотрит вниз, на основание железного каркаса того обелиска, под которым была похоронена Джинти. Однако та часть каркаса уже залита бетоном, его сдерживает деревянная опалубка, он сохнет и превращается в очередную секцию опоры моста. Должно быть, строители просто залили бетон прямо в дыру, поверх лежащей под покрывалом Джинти. Голова Джонти быстро вертится взад и вперед, как у воробья. Вместо восторга на него обрушивается приступ паники. О боже мой, они похоронили мою малышку Джинти внутри огромной колонны. Так нечестно.

Но затем он здраво рассуждает, что, когда стройку закончат, он всегда сможет проехать мимо этого места на трамвае, если захочет навестить Джинти. Это будет похоже на посещение кладбища, только очень быстрое и без болтливого священника. Эта мысль воодушевляет Джонти, и он начинает искать глазами то место, где будет находиться станция, и прикидывает, сколько у него будет времени, чтобы поговорить с колонной.

К нему подходит прораб в спецодежде, желтом жилете и каске:

— Тебе нельзя здесь находиться, парень. Для этого нужно разрешение.

— А когда уже будут готовы рельсы?

— Ох… этого никто не знает, приятель, — говорит прораб, берет Джонти за локоть и ведет к воротам на выходе. Пока он открывает ворота и выпроваживает Джонти наружу, он успевает постучать по своей металлической каске и указать пальцем на знак, который висит на заборе из проволочной сетки. — Без такой штуки тебе сюда нельзя, а чтобы получить такую, ты должен здесь работать.

Немного озадаченный, Джонти оглядывается по сторонам, затем медленно кивает головой и уходит прочь по перекопанной улице. Прораб смотрит ему вслед. Еще один строитель, который наблюдал за разговором, приподнимает бровь.

— Наверное, у парня не все дома. Жаль, да.

Джонти продолжает идти по Балгрин-роуд. На улице холодно, но он не обращает внимания. Ему нравится втягивать в легкие холодный воздух, задерживать его, а затем с силой выдыхать и смотреть, получилось ли у него дыхание дракона лучше, чем в прошлый раз. Он поворачивает на Горджи-роуд и машет кому-то, кто сидит на первом этаже автобуса № 22 и кого, как ему кажется, он знает. Человек в автобусе отворачивается. Джонти заходит к себе в квартиру, без Джинти здесь пахнет лучше, но это уже другая квартира. Скоро Джонти становится совсем одиноко. Когда неожиданно раздается звонок в дверь, он испытывает и воодушевление, и в то же время испуг.

Один взгляд в дверной глазок: большое канареечно-желтое пятно. Это Морис, отец Джинти. Джонти трясется от страха, он решает притвориться, что никого нет дома, но понимает, что рано или поздно ему придется увидеться с родней. Он набирает полную грудь воздуха и открывает дверь, чтобы впустить Мориса.

— Я знал, что это ты, Морис. Канареечно-желтый флис. Ага.

Морис выглядит очень расстроенным и опускает любезности:

— Где она? Она не звонила, она не отвечает… что-то случилось… теперь уже не до шуток, Джонти!

— Я думал, что она у тебя, Морис, ага, Морис, у тебя… — говорит Джонти и идет в гостиную.

Морис нетерпеливо идет следом, толстые линзы его очков увеличивают глаза до маниакальных размеров.

— С чего бы ей быть у меня?

Джонти чувствует, что он, как никогда, близок к тюрьме. Он оборачивается и встречается с изможденным, наполовину спрятанным за очками лицом Мориса, неожиданно в его воображении рисуется картина, на которой он делит одну камеру с закоренелым зэком. С губ Джонти срывается полуправда, полуложь:

— Мы рассорились, Морис, если честно, ага, повздорили мы… точняк, я думал, она пойдет к тебе, а она просто ушла и так и не вернулась, если честно. Я думал, она пойдет к тебе, Морис, точняк, я так и думал.