Служитель за спиной остановился.

- Скажи, ведьма, - сквозь зубы от того, что с вопросом ко мне обратился, выдавил он. - Не знаешь, где в этих краях девушка живет... С волосами, словно шкурка красной лисицы, и глазами голубыми...

Я помолчала, радуясь, что против света лунного стою и не видно, как опешила. Ильмир нахмурился снова, глазами даже во тьме сверкнул.

- Не деревенская она. Может, за лесом живет? В Пустошах? Или в замке есть такая? Вдруг в лес заходила, и ты видела?

- Зачем она тебе? - прокаркала я.

Служитель вздрогнул, шагнул ближе, в лицо мое всматриваясь. И с такой надеждой, что даже я попятилась.

- Нужна. Нужна, ведьма! Видел я ее...

- Видел? Почудилось, может? На солнышке перегрелся? - усмехнулась я.

- Видел! - твердо сказал он и добавил еле слышно:- Во сне... Но только сон непростой был, я знаю. А сегодня в деревне мальчишка о ней рассказывал, говорит, из леса его вывела девушка... А дядьки его где-то в чаще затерялись... Так ты знаешь, кто она?

Он шагнул еще ближе, голову склонил, смотрит. Я губами пошамкала, носом дернула и оскалилась. Так служитель сразу отшатнулся. Вот так-то лучше будет.

- Может, и видела, может, и нет, - протянула я.

- Скажи! - он снова дернулся ко мне, кулаки сжал. В глазах пламя полыхает, и сила вокруг мужчины вихрем вертится. Я посмотрела задумчиво, силушку погладила, словно злющего пса, чтобы не ярилась, оттолкнула.

- Много хочешь, служитель, - прокаркала я. - Ты уж определись: то ли Омут тебе нужен, то ли девушка. Или ты из тех, кто все и сразу гребет, ничего отдавать не желая? Не бывает так.

Я расхохоталась и к порогу пошла. А служитель разъярился, схватил меня за плечи, развернул, наклонился так, что чуть ли носом уткнулся.

- Скажи, кто она! - рычит зверем. - Скажи, ведьма! Что хочешь за ответ, отродье? Назначай плату! Мне уже все равно...

И плечи мне сжимает так, что чуть кости не трещат, больно. И не побоялся к ведьме прикоснуться, ручки запачкать...

- Ничего я тебе не скажу, прихвостень, - оскалилась я. - Соврала. И мальчишка тот соврал. Не знаю ничего о девушке, никогда в моих лесах такой близко не было. А может, и на всей земле!

Мужчина еще постоял, в лицо мне заглядывая, а потом скривился и отпустил.

- Она есть. И я ее найду, - сказал тихо и пошел в дом.

А я у коряги встала, закинула голову к небу. Дурак служитель. Ту девушку искать, что лунный свет ловить. Рядом, а никогда не поймаешь...

***

Кроме того, что я указала, Ильмир еще и для себя кое-что прикупил. Два одеяла, тюфяк, сеном набитый. И устроился в углу почти по-человечески, так что я от досады зубами скрипнула.

- И откуда у служителя светлого Атиса столько наглости? - поинтересовалась я, глядя, как он лавку в сторону отодвигает, чтобы ногами не упираться.

- С ведьмой жить - по ведьмински выть, - буркнул он. Я понаблюдала, как он одеяло расправил, сапоги снял, рядышком поставил. Сутану свою на лавку сложил и устроился на тюфяке, вытянулся, вздохнул устало. То и понятно: целый день на ногах, да еще после горячки ночной, до сих пор в красных пятнах весь.

- Ну, раз по-ведьмински, - хмыкнула я, - так вставай, служка, хватит разлеживаться, бока мять. Обман- трава одну ночь цветет, успеть надо. А то без нее мне несподручно людей в овраги заманивать и в болотах топить.

Он зыркнул злобно, зубы сжал, видимо, чтобы не сказать все, что думает. Я даже ближе подошла, чтобы ничего не упустить. Но нет, сдержался.

- Догонишь, - бросила я, прихватила клюку и вышла.

Ночь хорошая выдалась, ласковая. Месяц мне дорожку устелил, узор выткал столь искусный, какой ни одна мастерица не сможет. Я по узору тому как по ковру шла, улыбалась. Люблю такие осенние ночи: и не холодно еще, кожух греет, и тихо так. Лес спокойный, нашептывал что-то, но я не прислушивалась, о своем думала.

Ильмир меня догнал, пошел молча рядом. Пару раз ветви его хлестануть пытались, все же не привык лес, чтобы со спутником я шла. Передо мной раздвигались, а вот служителя не жалели. Правда, уворачивался паршивец. Так до озера и дошли. Я постояла, водяниц приветствуя, духов озерных. Да и просто полюбовалась. Вода гладкая, словно зеркало, в ней второй месяц дрожит. Настоящий и отраженный близнецы-братья, вечно друг с другом в красоте соревнуются. На небе звезды хоровод водят, в воде - рыбешки золотые блестят. Сверху месяц тонкий еще, а братец его уже налился, торопливый он, вечно хочет вперед небесного успеть.

Насмотревшись, я на колени встала, подол подоткнула за пояс, чтобы не мешал. Обман - травка мелкая, устилает бережок белыми звездочками, с полмизинца всего. А корешок глубоко, на пару локтей в земле, да тонкий, хрупкий. А один надрез сделаешь, силу потеряет. Вот и приходится его ручками, да еще упрашивая и уговаривая, задабривая словом, убаюкивая песней. Мужским рукам я такую работу не доверю, конечно, но вот грубую колючку нарвать - с удовольствием. Я кивнула служителю на заросли.

- Собирай, чего уставился? И не вздумай клинок свой достать, служка! Травы сталь не любят...

И отвернулась, склонилась к земле, разрывая первую ямку. Земля стылая, но еще морозцем не схвачена, хотя пальцы вмиг скрючило от холода. Благо у меня не ногти, а почти когти звериные, твердые и острые. Потому что завтра белые звездочки закроются. И хорошо, что Северко прогнала, а то помню, собирала как-то обман-травку под снегом, на ощупь, ногтями замерзшую землю колупала. Но и без травки этой никуда. Та же Аришка-мастерица уже в сырой земле лежала бы, если бы не настойка из корешков. Потому как белые звездочки саму Смертушку обмануть могут, отвести в сторону... Потому и обман.

Служитель за спиной шипел сквозь зубы, ругался, глупый. Не знает, что к живому надо с добрым словом идти, тогда и колючки не жалят. А так, лишь шипы острее становятся, с каждым словом злым еще одна вырастает. Но просвещать я мужчину не стала. Задумалась, песенку под нос свой длинный напевая. И вдруг закрылась звездочка, до корня которой я почти добралась. Я вскочила, глаза прищурила, думала, загрызу дурака.

- Сказала же, сталь убери! - рявкнула я. Вскинула свою клюку кривую, и клинок вылетел из рук мужчины, звякнул в кустах. - Убери в ножны, недоумок. Кровь убитых на ней и души неушедшие! - ярилась я.

Служитель метнулся, клинок подобрал, спрятал. Зато кулаки сжал.

- Нежить... Изыди нечисть... - и молитву забормотал, голову дурную солнцем осеняя.

Я-то думала, что обо мне снова, так нет. Привлеченные голосом мужским водяницы на камушки выползли.Волосы-тину по спинам распустили, глазами бездонными смотрят, улыбаются, поганки. А что, красивые они, хвосты рыбьи с сиянием месяца спорят.

- К нам иди, к нам, - шепчут служителю и руки белые тонкие тянут, - приголубим... обласкаем...

Служитель, зачарованный, к озеру шагнул, а я вздохнула. Одна морока мне с этим служкой! А, впрочем... Затянут водяницы его в озеро, да и нет проблемы. Сам виноват, нечего было к ведьме приходить. Не сдюжил - не моя печаль. Присела на землю, рассматривая напряженную мужскую спину. Хорошо так шел по берегу, уверенно, спокойно. А водяницы уже соловьями разливались, от хвостов рябь по воде кругами, волосы плещутся. Ильмир сапогами в озеро ступил и как хлопнет ладонью во воде! Плашмя, хлестко, еще и слово отводящее крикнул. И снова сила темная вокруг него взвилась, освобожденная, злая. Служитель следом молитвы зашептал, да слова светлого Атиса ничто против тьмы Шайтаса. А она уже рядом, скалится, зубами щелкает, темным зверем преисподни.

Водяницы заверещали, в воду попрыгали, красоту свою растеряв. И звездочки белые одна за другой закрылись, силу тьмы травки поболее стали не любят. Я за голову схватилась, ругая себя на чем свет стоит! И к воде ринулась. Уколола палец об шип, кинула капли крови темной силе на откуп, лучом лунным завязала. Самого служку по голове клюкой огрела и в озеро скинула, чтобы остыл и по-глупости не будил то, чего не ведает.