- Ну что, служитель, не спасло тебя слово светлого Атиса, - ехидно спросила я. А сама пальцы на ногах поджимаю, все ж, середина осени, земля стылая.

Он клинок поднял, ноги расставил, похоже, и правда, убивать ведьму собрался.

- Где слово не помогает, там сталь пригодится, - сквозь зубы прорычал он.

Я посмотрела искоса. И вот что мне с ним теперь делать? Одолею, конечно, только жаль силу тратить и духов будить, тяжело это. Да и смысла нет. А наказать надо.

Ногами затопала так, чтобы услышали за пустырем, в песчанике, где нарыли норы черные пауки. На зиму они уползают в глубину, в кокон из паутины, ждут тепла. А сейчас по осени, тащат все, что под лапы мохнатые попадется. Даже пичужек из гнезд могут вытащить. Саяна и та их побаивается, меньше вороны в десять раз, но злые и кусаются больно. Вот их-то я и позвала. Только и служитель времени зря не терял, набросился, еле отскочить успела. Клинок в балахоне моем дыру прорезал. Я в сторону, он за мной, за космы схватил, дернул, прижал к себе, не давая вырваться. Хорошо хоть Тенька моя вылезла из-под лавки, да грызанула паршивца за бок. Несильно так, на зубок, все ж помнит наказ мой: не трогать. Но и обращения такого с хозяйкой стерпеть не смогла. Я подумала, что с утра раздобуду хлессе свежатинки за это! А когда служитель, взвыв, отпустил меня, схватила горшок, да на голову ему надела. Понятно, раскололся, глиняный все ж.

Тут и пауки подоспели. Полезли отовсюду, обтекая меня, как черная вода, из маленьких струек в большой ручей слились. И все на служителя полезли, лапами мохнатыми за сутану цепляются, под штаны и рубаху забираются, челюсти на коже человечьей смыкают.

Ильмир взвыл не хуже меня на полянке. Заплясал, запрыгал, пытаясь черных тварей сбросить, да куда там... Клинок свой не отпускает, держит, а второй рукой пауков скидывает. Да только это лишь первая волна была, а следом вторая накатила, в два раза больше. Так служитель как заорал мне:

- Придушу!!!

И тут же в его рот мохнатая тушка упала, за язык схватила. Клинок он все же бросил и помчался в сторону озера, а на сутане развевающейся копошатся паучки, и на теле, и на волосах, так что белизны уже не видно.

Я Теньку потрепала и присела возле меча служителя. Трогать, конечно, не стала. Души на нем, могут за меня зацепиться, следом пойти, а мне потом провожай и успокаивай... Да и сталь в клинке непростая, заговоренная.

Поскребла патлы свои, раздумывая. Кто ж ты такой, служитель божий?

***

Ильмир вернулся под утро и, увидев его, я хохотать начала, не сдержалась.

- Ну, и кто из нас теперь чудище лесное? - выдавила с хрипом.

Выглядел служитель знатно: лицо от укусов паучьих распухло, щеки - багровые пятна, синевы глаз не видно, потому что веки с трудом открываются, одни щелочки остались. Шея пропала, казалось, на плечах шар красный покоится, а не голова. Даже воротничок свой белый мужчина расстегнул, не сходится, видать. И мокрый весь, сутану - хоть отжимай. Похоже, так и сидел в озере, пытаясь от зуда избавиться.

- Ну что, - сказала я ласково, - наутешался ведьминской жизнью, служка? Топай в свою Обитель, там тепло и кормят сытно. Надоел ты мне.

- Уговор у нас, - прошамкал так, что я еле разобрала. Язык во рту, словно черный слизень. - Не уйду, пока в Омут не проводишь.

- Да что тебе в том Омуте делать? - не сдержалась я. - Ты хоть знаешь, что это такое? Глупцы лишь думают, что в Омут войдут и Шайтас все желания их исполнит! Ты глупец, Ильмир?

- Нет. Не знаю...

- Возвращайся назад, служитель! - рассердилась я.

Он помолчал, рассматривая свои распухшие ладони.

- Нет мне дороги назад. Не к чему возвращаться, - пробубнил служитель и пошел за дверь. Сутану повесил на корягу, осколки горшка собрал, сложил в сторонке. Клинок свой подобрал, пробежал пальцами любовно, словно девушку погладил. И пошел навес достраивать.

Я вздохнула и отвернулась. Нахмурилась. Плохо дело. Такие страшнее всего: с верой в правоту свою и душой почти мертвой. А то, что у гостя моего от света души лишь бледный огонек остался, вижу, не глядя. Из таких и получаются черные ведьмаки, сильные и злобные, одолеть которых никто не в силах.

Я скрипнула зубами и пошла к очагу. Нельзя служителя в Омут пускать. Злобы много, чернь клубится, таких Шайтас любит и привечает. А сила Ильмира тем более демону понравится. Потому что сила у служки есть, хоть он того еще и не ведает, думает, слово божие его ведет...

***

К вечеру у служителя горячка началась, а тело так распухло, что глаза совсем открываться перестали. Когда я из леса пришла, вскочил, клинок выхватил, и тычет им, как слепой кутенок. Не видит ничего. А потом понял, что я это, сел на стылую землю у порога, к стене привалился.

Я плюнула на него и в дом ушла, ужинать. Сам виноват, нечего было хватать меня. Саяна каркнула с насеста, словно заспорила.

- Сварю, - пригрозила я ей. Ворона еще головой покачала и ушла по потолочной балке в угол, думает, там я ее не достану. А я зашипела, как хлесса рассерженная, плюнула снова, но теперь в кружку. Добавила туда воды, календулы и тысячелистника накрошила, полыни горькой, боль забирающей. И пошла за порог. Сунула кружку в распухшие руки служителя.

- Пей!

- Что это? - прошамкал он.

- Отрава! - рявкнула я. - Надоел, угробить тебя хочу! А мясцо с боков твоих на зиму засолю, до весны пировать буду!

- Подавишься, - хмыкнул он. Но кружку к губам поднес, хоть с трудом, но выпил. Я ногой в сердцах топнула, дернула служку за светлые волосы, выдрала клок. И в дом ушла.

Там собрала со свечи наплав, размяла воск в пальцах, намотала прядку. Хорошо, длинные они, словно как раз для ведьминских обрядов растил! Зашептала, боль заговаривая, упрашивая из тела мужского уйти. А на откуп сырого мяса кусок приготовила, все ж лучше, чем свою силу тратить. Боль вползла кошкой - худой, драной и голодной. Руки мне лизала, ластилась, так уходить не хотела. Все лазейку искала, чтобы остаться, ко мне прикипеть, да я подманила, за шкирку схватила и за порог. Мясо в лесу закопала, а наплыв с былыми волосинками в свечу слепила, пусть горит, боль сжигает.

Глянула на служителя: где оставила, там и сидит, трясется в ознобе. А когда я уже засыпала на своей лежанке, пришел. На пороге чуть не упал, споткнувшись, но устоял. Свернулся в углу своем, на сутане, и затих.

Утром меня снова разбудил стук топора, и я зашипела сквозь зубы, накрыла голову покрывалом. И зачем только помогла служителю, боль вытащила? Валялся бы себе за порогом кулем, трясся в ознобе, да хоть спать не мешал.

Впрочем, ворчала я незлобно, сама знала, что солнце взошло, пора и мне подниматься. На балахоне моем дыра была, клинком служки оставленная, так и не заштопала. Хотя, на моих лохмотьях одна лишняя дыра и роли-то не играет, да и не приметна почти. Но все же я задумалась. Давно пора к людям выйти, одежды прикупить, а то совсем поизносилась, а впереди ведь зима... Кожух я себе из шкур сшила, добротный, теплый, но вот платье не из чего, ткань нужна. А еще ленты, нитки, пуговицы, тесемки...

Только последний раз я к людям восемь зим назад выходила. Насилу ноги унесла... Хорошо хоть Северко налетел, укрыл глупую ведьму, а то добрые люди накололи бы на вилы и топорами отходили так, чтобы и собакам костей не досталось. Но то давно было. Сейчас ко мне на версту подойти боятся да поклоны бьют...

Я напилась воды из кружки, пожевала хлеб. И мукой бы запастись.

- Слушай, служитель, дело к тебе есть, - окликнула я с порога.

Он выпрямился, прикрыл глаза рукой. Лицо все еще распухшее, но хоть веки открылись, даже синева проглядывает.

- В деревню сходишь, продуктов принесешь. И вещи купишь... Я расскажу какие.

- А что, магия твоя черная закончилась? Попроси у Шайтаса, пусть подкинет то, что тебе нужно. Или наколдуй! - буркнул он.

- Несподручно мне что-то силу на ткань переводить! - вот дурак, неужели думает, что ведьмы все из воздуха берут? - Сказала, значит пойдешь!