Ехали долго. Очень долго. Джон был уверен, что они пересекли Бруклинский мост, а значит, оказались в Манхеттене. Через некоторое время звук проезжающих мимо машин стал как будто гулким, словно в туннеле. Джон окончательно запутался, он даже не знал, находится ли все еще в Нью-Йорке, что, возможно, было сделано нарочно его похитителями.

За все время поездки они ни разу не заговорили, а остановились лишь единожды, чтобы перетащить его в другую машину, судя по всему, тоже в минивэн. Ни чтобы заправиться, ни чтобы, например, сходить в туалет, остановок не было. О туалете Джон думал в последнюю очередь, потому что его больше волновали собственные конечности, натертые от тугих наручников из-за постоянной тряски; этот Шуд оказался не самым лучшим водителем. Мешок, надетый на голову, пропитался изнутри влагой, выдыхаемой Джоном изо рта, а также кровью от разбитого Блэкснейк носа. Дышать было трудно, но нос, судя по всему, не сломан; единственная хорошая новостью за день.

Голова все еще трещала от удара Шеда, который, можно уверенно сказать, в этом деле профессионал. Пульсирующая боль в затылке мешала сосредоточиться.

— Какой же ты наивный.

Джон не сразу сообразил, кто это сказал, а потому даже не ответил привычным «заткнись!» Между тем Мефисто продолжил:

— Такая глупая ловушка, а ты попался в нее, словно заяц в силки, расставленные деревенщиной, едвва умевшим вязать силки. И вот приспичило тебе ее удушать, а не просто вырубить прямым ударом в челюсть. Чему тебя только в организации учили?

Джон, чтобы его не услышали, едва шевелил губами:

— Ты можешь сказать, где мы? — И тут же осекся. «Мы». Никогда он не говорил так, будто Мефисто реально существует — ну или старался не говорить, — а теперь «мы». Видимо, сказывался удар по голове.

Мефистофель ответил, и в его голосе скользнула нотка плохо скрываемого ехидства:

— Я не приведение, Джон, я слышу и вижу то же, что и ты сам. Главное наше отличие — я умнее. Сейчас, например, я слышу звук моря, а значит, мы либо пересекаем мост, либо едем по дороге возле пляжа. А знаешь, чего я не слышу? Других автомобилей. Выбирайся, Джон, — закончил Мефисто, — выбирайся, я не хочу сгинуть в небытие вместе с тобой.

Автомобиль остановился так резко, что Джон едва не свалился с сиденьев. Блэкснейк и Шуд вышли, а затем открылась и задняя дверь.

— Без резких движений, парень, я не хочу набить себе шишку, если ты вдруг решишь брыкаться, зато не прочь набить еще одну тебе.

Шуд снял с него наручники на ногах и не особо бережно выволок наружу. Ноги тут же подкосились, и Джон упал на асфальт, по крайне мере ему показалось, что это асфальт. Затекшие конечности не желали слушаться, но некоторым было на это плевать. Шуд рывком поднял его и поставил на негнущиеся ноги, и, подгоняя сзади, повел вперед.

Когда под мешком стало чуть темнее, чем до этого, Джон понял, что его заводят в какое-то здание. Через несколько шагов послышался звук открывающейся стальной двери, а затем вниз повела крутая лестница, что не лучшим образом сказалось на ногах Джона, и он не упал только благодаря державшему его за шиворот Шуду.

Когда с его головы сдернули мешок, возвращая в бренный мир, его руки и ноги уже оказались скованны на косом кресте. Нижние конечности широко расставлены, а верхние подняты, превращая тело в живую литеру «X». О каких-либо удобствах говорить было нельзя, хорошо хоть одежду оставили, не считая куртки, подумал Джон. Но надолго ли?

Комната, в которой очутился пленник, походила на иллюстрации к книге об орудиях пыток средневековой инквизиции. В углу стояло кресло допросов, рядом со стулом ведьмы, на стене висел «аист», под которым покоился кол. Повернув голову влево, Джон увидел открытую «Железную деву», манящую своими острыми шипами, рядом, прислоненная к стене, словно скоро может пригодиться, стояла классическая дыба, а на полу под ней небрежно валялись железный тапок и испанский сапог. Орудий было много, и это не считая всевозможных цепей, клещей, пил и страшных на вид масок, должных запугать любого, кто их увидит.

— Атмосферненько, — только и смог выдавить Джон. У него до сих пор раскалывалась голова, и он с трудом фокусировал взгляд.

— Нравится? — усмехнулась Блэкснейк, подходя к нему вплотную. — Знаешь, тут есть такая интересная штучка, — ласково продолжила она, проводя рукой по внутренней стороне бедра Джека, поднимаясь все выше и выше, — которая одевается на мужчину, чтобы поумерить его пыл. Когда он возбуждается, это причиняет ему очень сильную боль. — Дойдя до конца, она с силой сжала пятерню, словно показывая на примере работу той «штучки».

— Ты же сама сказала, что я хорош в постели, неужели ты так просто лишишь себя возможности повторения той ночи?

— Сомневаюсь, что после расспросов Жнеца у тебя останется так уж много ночей впереди.

Она отошла от Джона и стала прогуливаться вдоль всех этих орудий, проводя по ним пальцами, словно прицениваясь и представляя, как они работают, а может, вспоминая. Наверняка, прежде чем примкнуть к Жнецу, она тоже здесь повисела, хотя наблюдая за тем, как она смотрит на все эти инструменты, не факт, что ей не понравилось. Интересно, подумал Джон, а Машери он тоже пытал, чтобы заставить ее примкнуть к нему? Но в слух спросил другое:

— Почему ты с ним? Не из идейных же соображений. Нужно иметь веские основания, чтобы предать родную сестру.

— Я ее не предавала! — с жаром отозвалась Блэкснейк, но тут же успокоилась: — Она не Охотник и не является членом организации, а значит, не имеет ко всему этому отношения.

— Зато она имеет отношение к тебе. Она несколько раз приходила ко мне, чтобы выяснить, что с тобой стряслось, и почему мы тебя разыскиваем.

— Я же сказала, что ее это не касается! — снова закричала Фолла. — А тебя не касаются мои отношения с ней. Ты ей никто, она лишь трахалась с тобой за деньги, пользуясь тем, что ты бегал за ней, словно собачонка, но как только в поле зрения замаячила другая юбка, тут же за ней увязался, виляя хвостиком.

Джон хотел сказать, что это лишь из-за ее способности к гипнозу, но сразу же осекся. Пусть она и поманила его за собой, все остальное он сделал без ее указки. Он сам повалил ее на постель и делал с ней все то, чего не осмелился бы даже предложить Хелин. Только он один виноват в случившемся, а все остальное лишь жалкие попытки найти оправдания. Он едва сдержался, чтобы не зарычать.

Неожиданно она взяла в обе руки большие клещи, подошла к нему и защелкала ими у него перед лицом, словно гадая, как же их получше применить.

— Скажи, — спросила она, — с кем тебе было лучше: со мной или с моей родной старшей сестренкой?

Он не собирался ей отвечать, потому что сам не знал ответа. Точнее знал, но боялся даже себе в этом признаться. После девяти лет он вдруг вкусил плод другой женщины, более страстной и податливой. Это был ураган новых ощущений, затмивший все его предыдущие чувства, что он испытывал с Хелин.

Он не собирался ей отвечать, но она вдруг сомкнула клещи у него на левом ухе и с силой скрутила его, заставляя истошно закричать. Перекрикивая его, она закричала сама:

— Отвечай мне!

— С тобой! С тобой!

Она отпустила клещи с довольной ухмылкой на лице, но задала следующий вопрос:

— Скажи, — промолвила она также ласково, как предлагала в постели сменить позу или сделать ему приятно так, как умеет только она, — а ты хотел бы трахнуть меня и мою сестру одновременно? Устроить тройничок, посмотреть, как мы ласкаем друг друга?

— Нет, — ответил он.

Она ему не поверила. Он и сам себе не поверил, но на самом деле никогда таким вопросом не задавался. Он не знал, что Блэкснейк и Хелин сестры, пока не пришел в их квартиру в поисках первой, а ему открыла вторая. Две противоположности, и особенно это ощущалось теперь.

Она ему не поверила и ухватила пыточными клещами за его разбитый ей же ранее нос, выкручивая его то в одну сторону, то в другую.