— Макс, я устала.

— Я знаю, но ведь это не аргумент для того, кто сгорает от желания, — он целовал ее в теплую нежную мочку уха. — Мы не будем мешки грузить, мы будем заниматься любовью.

— У меня голова болит.

— Сейчас начну рассказывать анекдоты о жене и жаждущем ласк муже.

— Не надо.

— Я должен тебя уговаривать всегда? — Максим улыбнулся. — Я готов делать это каждый раз. Ведь это не работа, а наслаждение.

— Для меня это обязательная программа, — нехотя отвечая на прикосновения, заметила как-то Мила.

— Скажи, что ты пошутила, — отшатнулся Максим.

— А какая разница? Ведь мы должны этим заниматься, — лукаво усмехнувшись, она притянула его лицо к своей груди. Перегибать, пожалуй, не стоило.

Неожиданно настал момент, когда для Максима это тоже стало «обязательной программой». Желание близости сошло на нет, оставив не самые приятные воспоминания и несбывшиеся мечты о том, как все могло сложиться. Волшебства уже не будет — Смыслов это знал наверняка, а вымаливать крохи безответной радости надоело. Он уже ни на чем не настаивал, засыпая еще до того, как Мила возвращалась из ванны.

— Дома все в порядке? — натягивая одеяло до самого подбородка, неизменно спрашивала она.

— Так точно! — нарочито торжественно отвечал Максим.

— Я не шучу, Макс.

— И я серьезен, как никогда. Все «хоккей», дорогая.

— Тогда спокойной ночи, — Мила выключала ночник. Кажется, она не заметила никаких перемен. Просто можно было спокойно ложиться и спать. Собственно, произошло то, о чем она всегда мечтала, заходя поздними вечерами в спальню. Не прошло и двадцати лет, как ее поняли. Слава богу.

— Добрых снов тебе, дорогой…

Максиму казалось, что столько фальши в голосе просто не бывает. Она издевается над ним так тонко и изощренно столько лет. Пусть не думает, что его это трогает. У него выработался иммунитет к равнодушию и эгоизму. Но чем больше Максим уговаривал себя, что совершенно спокойно реагирует на сложившуюся ситуацию, тем больше нервничал. Это происходило помимо его воли. Внутри что-то сломалось. Он лишился стержня, прочно удерживающего остов долгие годы. Этот стержень называется Надеждой. Потеряв ее, Смыслов почувствовал пустоту, заполнить которую не могла даже его бесконечная любовь к Кириллу. Ее перестало хватать для того, чтобы поддерживать ощущение покоя и идти по жизни дальше, иллюзия исчезла. Наверное, это как-то отразилось на его внешности, потому что сослуживцы задавали одинаковые вопросы, внимательно, с опаской вглядываясь в его лицо.

— Все хорошо, — неизменно улыбаясь, отвечал он. — У меня все в порядке.

Однако теперь Максим и сам не был доволен своим отражением в зеркале: кажется, он постарел, уголки рта обвисли и придают лицу кислое, недовольное выражение. Ему это не идет. Нужно что-то делать, что-то делать. Это «что-то» доводило Смыслова до сознания собственного бессилия. Легче не становилось, в голове появились мысли о бессмысленности существования, никчемности. Сын вырос, а жена никогда не собиралась даже притвориться близким человеком. Так с чем же ты пришел к своим пятидесяти? Ничего своего. Оглянуться не на что — работу часто выполнял спустя рукава, погрязнув в домашних заботах и болезнях сына, забывал обо всем. Пустышка ты, Смыслов, подпевала местного масштаба. А ведь наверняка есть кретины, которые завидуют:

— Он муж самой Смысловой! Какой счастливчик!

На нескольких вечеринках, куда Мила соизволила взять его с собой, он слышал этот сдавленный шепот. Почитатели таланта Милы видели в нем своего соперника, фанаты в письмах писали, что такой тюфяк не достоин быть с ней рядом. Мила наверняка получала удовольствие, когда подобные слухи доходили до нее. Она даже способствовала тому, чтобы Максим почаще вспоминал о том, как ему несказанно повезло. Она была столь «любезна», что давала ему читать свою почту. Этим Мила якобы демонстрировала свое безграничное доверие. Правда, в его руки попадали письма, почему-то всегда содержащие откровенную, нескрываемую гадость в его адрес. Он вспоминал, как подошел к Миле и отдал ей рассыпавшиеся по дивану конверты, исписанные листы бумаги. Потом посмотрел на свои пальцы — казалось, их жжет огонь.

— Да они ненавидят меня! — потрясая очередным шедевром эпистолярного жанра, вспылил Максим.

— Ты снизойдешь до того, чтобы реагировать? — насмешливо спросила она.

— Я живой человек, я живу эмоциями.

— Это больше свойственно женщинам. Мужчина должен мыслить более рационально.

— Да? — едва сдерживая нарастающее раздражение, протянул Максим. Он не стал произносить вслух то, что давно чувствовал: кажется, он перестал быть мужчиной. Немудрено, все к тому идет…

— Да. Я больше не буду давать тебе разбирать мою почту, — капризно буркнула Мила.

— Ты ее разобрала задолго до того, как эти каракули попали ко мне!

— Что ты хочешь сказать?

— То, что слышала! Хватит добивать меня, Мила. Остановись. Не думаю, что тебе станет легче, когда меня не будет рядом, — сдерживая дрожь в голосе, сказал Максим.

— И куда же ты денешься?

— Сдохну от инсульта! От перенапряжения, от равнодушия и фальши! — он кричал, а это случилось с ним за всю жизнь два-три раза. Самое смешное, что после таких срывов наутро он просил у Милы прощения. Он ненавидел себя за это, но видеть нахмуренные брови жены, ее колючий взгляд не мог. Это убивало его больше, чем несправедливость, которую он покорно терпел.

— Тебе нужно отдохнуть, вместо слов прощения замечала Мила и милостиво целовала его в щеку. — Подумай об этом.

Какой отдых спасет от саморазрушения? Издергавшись, Максим вообще перестал спать. Подолгу ворочался, а потом осторожно, чтобы не разбудить Милу, поднимался и шел на кухню курить. Запрещая делать это Миле, включал вытяжку и, держа сигарету четко под ней, делал одну затяжку за другой. После пары сигарет шел работать. Слава богу, что есть компьютер — без него уже как без рук. Палочка-выручалочка на все случаи жизни: от бессонницы, от стресса, для работы и развлечения, спасение от разрушительных мыслей о жене, о себе. Но посиделки до поздней ночи только усугубляли состояние депрессии. И настал момент, когда Максим сказал себе: «Все, не могу больше». Кирилла рядом не было. Сын повзрослел, жил проблемами собственной семьи. Кажется, он был рад тому, что получил возможность жить от своих родителей на расстоянии. Максиму было обидно, что сын так легко перенес отъезд, в то время как сам он не находил себе места. Не осталось ничего, что могло вызвать улыбку, разрядить обстановку, внести что-то живое в умирающие отношения между ним и Милой.

Бунт, на который он решился, стал последним средством, которое Смыслов использовал, чтобы спасти брак. Он пытался показать Миле, во что превратится ее жизнь без него. Он хотел, чтобы она поняла — жизнь создана из каждодневных забот, которые кто-то молча, рутинно выполняет, а остальное — желательное, но не обязательное приложение. Максим не ошибался, думая, что Миле не нравится происходящее, но она упорно делала вид, что еда, порядок, отсутствие знаков внимания, молчание, игнорирование друг друга не выбьют ее из колеи. Она выше таких мелочей. И тогда терпению Максима пришел конец. Он до сих пор не знал, откуда набрался смелости вымолвить фразу, десятки раз произносимую Милой: «…нам нужно развестись».

Это было запоздалое решение. Правильное, но слишком запоздалое. Максим чувствовал пустоту, апатию. Еще бы, ведь он перечеркнул лучшие годы жизни. На что он их потратил? На то, чтобы доказать бездушной кукле свою преданность, любовь. К чему была эта жертвенность? Теперь он может ездить на дачу когда пожелает. Ему не нужно составлять список продуктов на неделю, не для кого готовить, а самому ему так мало нужно. Ему-то и нужно было — немного внимания, благодарности и хотя бы видимость заботы. Он выпрашивал, вымаливал их, словно самый никчемный, жалкий бомж, стоящий с дрожащей рукой в надежде на мелкую монету. Кто мешал ему, взрослому, здравомыслящему человеку, начать все сначала еще лет десять, нет, пятнадцать назад? Тогда у него был бы шанс создать новую семью, обзавестись детьми, пожить так, как все, кто его окружает. В нормальном, обычном мире, где нет заоблачной популярности жены и твоей серости, ненужности.