— Ты снова будешь здесь ночевать?

— Да, — ответил он, не предполагая, что услышит в следующую минуту.

— Холодильник пустой. Мне придется что-то купить, — спокойно произнесла она, поправляя складки одеяла на постели сына. Тогда он ощутил, как его словно холодной водой облили: она могла думать о еде, когда Кирилл был так плох. Когда все его, Максима, желания соединились в одно-единственное — увидеть, что сын поправляется, снова улыбается.

— Мила, поезжай домой, — отвернувшись, ответил он. Это был страшный миг, когда он возненавидел холеный, яркий, безукоризненный вид жены. Он не мог смотреть на нее, боясь, что скажет грубость. Он не мог позволить себе растрачивать силы на выяснение отношений. Мила медленно поднялась со скрипучего стула, поцеловала Максима в щеку.

— Все будет хорошо, — прошептала она ему на ухо. — Я, правда, поеду. У меня завтра тяжелый день. Я буду звонить, не отключай телефон.

Ему хотелось швырнуть мобильный ей вслед, прямо в закрывшуюся дверь. Какая черствость! Наверное, тогда ему стоило поставить точку в их отношениях. Не ждать еще долгие годы, все отчетливее сознавая, что их брак движется к бездне. Он просто был обязан перестать быть добровольной нянькой для этой своенравной женщины, не умеющей быть хотя бы благодарной, чуткой. Но Кирилл выздоровел, и Максим решил, что нельзя травмировать его неокрепший организм своими взрослыми проблемами. Нервное напряжение спало, и поведение Милы уже не казалось верхом цинизма и эгоизма. Максим снова был готов быть ее тенью.

Так они и жили, занимаясь каждый тем, что считал для себя главным: Мила карьерой, Смыслов — сыном, домом, умудрялся не потеряться в научном мире, время от времени печатаясь в известных журналах. Эти маленькие победы не радовали Максима как раньше. Пропасть между ним и Милой становилась все больше, и взрослеющий мальчик стал задавать вопросы, ставящие отца в тупик:

— Пап, а мама всегда была такой?

— Какой? — оторвавшись от очередной научной статьи, Максим встретил тяжелый взгляд карих глаз Кирилла. Глядя в эти глаза, трудно было говорить неправду.

— Она с нами, как с соседями, которых приходится терпеть.

— Ты что, сынок? — голос изменил Максиму. — Просто у мамы много работы. Она у нас звездная личность. Это вносит свои коррективы.

— Коррективы? Давай скажем проще: ей до нас нет дела, но мы привыкли и нам тоже хорошо без нее.

— Не говори так. Я запрещаю! — едва не переходя на крик, ответил Максим.

— Ладно, не буду. Не хватало нам из-за нее поссориться.

Кирилл оканчивал школу. Выбор его дальнейшего пути заботил Максима, как ничто другое. Разговоры об этом с Милой вызывали удивление на ее лице.

— Он взрослый мальчик, Макс. Умный, способный мальчик. Он не ошибется.

— Мила, он хочет изучать языки.

— Прекрасный выбор.

— Ты бы хоть изобразила подобие волнения, — отчаянно выдохнул Максим.

— Зачем? — искренне удивилась Мила. — Я всегда спокойна за нашего мальчика, потому что знаю — ты рядом.

Тогда он не нашел слов, чтобы развить свою мысль. Она умела говорить простые слова, которые совершенно сбивали его с толку. Кажется, не сказала ничего плохого, что ей возразить? Но в душе Максима как кошки скребут. Вонзают свои когти в нежную душу, и та плачет кровавыми слезами, которых не видит никто. Страдания, о которых Смыслов никому никогда не рассказывал. А причин для них с каждым годом становилось все больше. Равнодушие Милы переходило все границы.

— Чего ты ждешь от меня? — улыбалась она. — Идеалист, ты надеялся, что и через двадцать лет нас будет испепелять огонь страсти?

— Я мечтал, что он хоть когда-нибудь коснется тебя…

— Я ведь предупреждала, что со мной нелегко.

— Я помню.

— Ты видишь, что из меня никогда не получится хорошей жены и матери. Я была честна. Помнишь, что я говорила, когда ты сделал мне предложение?

— Помню. Ты тоже не забыла. Значит, это для тебя важно, — грустно ответил Максим. — Хотя бы такое далекое событие имеет для тебя вес, а мне приятно, что оно связано со мной.

— У меня все в жизни за последние четверть века связано с тобой, — ее карие глаза смотрели лукаво. Но Смыслов поймал себя на мысли, что это отработанный прием. Один из тех взглядов, которыми она одаривает гостей своей программы. Она играет даже с ним. Это очередная роль, образ, в который она входит, и называется он — супруга Максима Смыслова. Наверняка с другим мужчиной она не позволила бы себе подобного. А может, в ее жизни вообще не должно было быть супружества? Оно ей не было нужно ни в каком виде. Это была дань общественным традициям, только и всего. Дань, не тяготившая ее потому, что он, законный муж, никогда не просил ничего для себя, ни для себя, ни для сына. Он принял ее правила игры, старательно делая вид, что у них все в порядке. Нормальная современная семья, в которой каждому предоставлена свобода выбора. Жена выбрала работу, карьеру, а муж — дом, заботы о нем и сыне. Максим всегда знал, что так не должно быть. Он ждал, что все изменится, но увы… Где-то находится золотая середина, где? Максим устал искать ее, а Милу это не интересовало. Она витала в своих честолюбивых планах. Максим старался приземлить ее, помочь увидеть что-то интересное в том, что происходит в обыденной жизни. Но оказывать давление на Милу — занятие неблагодарное. Она удивительным образом отметала от себя советы, доводы, аргументы. Она прислушивалась только к себе, отмахиваясь от Максима, как от назойливой мошки, которая лезет в лицо.

— Перестань, Макс! — в ее голосе появлялись металлические нотки. Это говорило о крайней степени раздражения. — Ты снова за свое. Не нужно пытаться сделать из меня домохозяйку. Это не мое. Я не создана для домашних забот. Говорю честно. Зачем лукавить?

— Я только хотел…

— Я знаю, чего ты хочешь, Смыслов. Этого не будет. Я не стану варить борщи, делать уроки с Кириллом и ходить на родительские собрания в школу. За столько лет пора было понять это раз и навсегда! Если тебя это не устраивает, мы можем разойтись…

— Можем, — соглашался он, меньше всего желая этого.

— Созреешь — сообщи, — Мила любила ставить последнюю точку в разговорах.

Она всегда легко говорила о разводе. А у Максима сердце сжималось от одной мысли о расставании. Так было через пять, десять, пятнадцать лет брака. Сценарий их семейной жизни видоизменялся в двух направлениях: карьера Милы и взросление Кирилла. Мила обращала внимание на первое, Максим — на второе, и его самого словно и не существовало. Он — фантом. У него не должно быть души, желаний, эмоций. Максим был согласен и на такой удел, если бы не откровенное равнодушие Милы… Он был готов жить в роли молчаливой тени великой Смысловой сколь угодно долго, но год от года она становилась все холоднее и холоднее. Кирилл тоже перестал быть маленьким мальчиком и, все замечая, деликатно молчал и наблюдал. Максим знал, что сыну не нравится то, что он видит, слышит. Он читал это в карих глазах Кирилла, но так и не отважился поговорить с ним по-мужски. Как он мог, если перестал быть таковым для нее, для той, которую любил всегда безответно, безнадежно. Он перестал существовать для нее как мужчина. Их близость стала редкой, оставляющей тяжелый осадок у Максима в душе. Ему казалось, что ее сердце билось ровно даже в минуты наивысшего блаженства. Она испытывала его, потому что для него смыслом любовной игры всегда было доставить удовольствие прежде всего ей.

Смыслов поморщился: воспоминания о том, во что превратилась их интимная жизнь, вызывали горечь, чувство стыда. Ему было невыносимо вспоминать, как он ждал, как предвкушал каждое прикосновение. А она входила в спальню, выключала ночник над своей кроватью и тихо желала ему спокойной ночи. Она не нуждалась в его ласках. Ложась в кровать, она хотела спать и только. Он осторожно целовал ее в обнаженное плечо, вдыхал запах свежевымытой кожи. Ласково касался изящного изгиба шеи. Лениво и снисходительно она поворачивалась к нему и укоризненно смотрела своими огромными карими глазами, казавшимися в темноте двумя черными блюдцами.