«Идём и ни души кроме нас. Не говоря о супостате, ни гражданца-торгаша случайного, ни траулера-роботяги, ни сухогруза завалящего. Словно вокруг «Пети» — «Петра Великого» образовался зона отчуждения. Поразительное одиночество!

Н-н-да, во истину одиночество — удел великих. Или мы опять провалились в дыру во времени? Нет! Эфир по-прежнему голосит восьмидесятыми.

В другое время в пяти-десяти кабельтовых параллелил бы «американец» — эсминец или фрегат, а то и того ближе, позволяя на интервале вполне различать заинтересованные лица. И обязательно назойливо жужжало бы что-нибудь летающее, строго по графику сменяясь в воздушном дежурстве.

При Фолклендах тоже, кстати, было не скучно на соседей. То аргентинцы пожалуют, то соглядатаи британские. И чилийцы в том числе. Но там остро чувствовалось напряжение войны, и никто кроме аргентинцев не рисковал подходить близко.

Сейчас мы в Тихом. Американское что-то в классе эсминца не долго висело на хвосте — отстали. И «Нимрод» — англам быстро надоела эта слежка. У них война, им тратить на нас ресурс теперь не с руки. Но даже тут в полутора тысячах миль от военной заварушки, бритты держались, словно за чертой, не смея пересечь границу зоны действия ПВО. Крейсер для Royal Navy по-прежнему оставался пугалом, но не пассивно-огородным, а с конкретной двустволкой на любую ворону. Или кем там они себя мнят — ястребами, орлами? Ну, пусть им.

Со стороны юта засвистели турбины вертолёта, накручивая обороты на взлёт, пока хлюпающий свист лопастей не достиг пика подъёмной тяги.

А следом короткими-условными завыла сирена, ожила корабельная трансляция, фок-мачта очистилась от копошащихся людей.

Терентьев тоже направился внутрь — по готовности включат локационные установки, при работе которых выход на палубу запрещён.

Может эта пустынная безбрежность океана мнимая, но успокоила. Поверилось, (да и просчитали) что до острова Пасхи так и будет — никого. Решил уделить внимание быту, отправившись к офицерскому камбузу. Заодно там где-то находилась каюта под парикмахерскую.

Теперь сидел, слегка парясь под синтетической накидкой с непритязательным скептицизмом разглядывая своё отражение в незнакомом зеркале.

«Наши зеркала к нам привыкают. И мы к ним. И они нам врут».

Самому ему до этого удавалось всё время стричься на берегу, и здесь он был впервые. Оказывается.

«А думал — облазил весь крейсер».

Больши́м зеркала́м не место на боевом корабле и это, не дотягивающее по ребру и до метра, отражало на него всю правду-матку, о недосыпе последних нескольких суток и о, как ни крути, уже полновесных сорока шести.

«Зато похудел — килограмм пять-семь как минимум, на брючном ремне пришлось новую дырку колоть».

Матрос-срочник, который сейчас сопел над его головой с машинкой, сказал, что сюда ходят только офицеры и мичмана́. Рядовой состав стриг себя сам — не велика наука. Да и тут было не бог весть какое оборудование — на уровне «эконом» на районе в подвальчике». Скупо, по-мужски, по-военному.

— Не «модельные» на бигуди наматывать, — улыбчиво ответил на это его замечание матрос, который отложил машинку и теперь быстро щёлкал ножницами под расческу.

— Шустро ты….

— У меня, чем быстрей, тем лучше получается, товарищ капитан 1-го….

— Ладно уж, будешь тут по уставу…, - попустил ему Терентьев.

В воспитание младшего личного состава Терентьев не лез, оставляя это хлопотное дело офицерам, главному боцману и его «боцманятам» в частности. Поэтому предполагал, что в глазах матросов он — командир корабля выглядит суровым, но справедливым корабельным небожителем, позволяя себе иногда по-простому поговорить с каким-нибудь матросом.

— Подстригать на гражданке учился?

— Никак нет, уже тут насобачился…, ой, извините, — увидев как командир вскинул взгляд, — в смысле ещё в учебке на троих курсантах потренировался. Правда, их до «ноля» достриг, в конце концов. А тут уж на «Петре» руку и набил. Я вообще талантливый…, за что не возьмусь — получается.

— Да неужели!

Словно не расслышав сарказма в тоне командира, матрос продолжил:

— Вообще оно по жизни всегда получается, — он замялся и даже стричь перестал, — если и не сразу всё, то в результате оказывается к лучшему. Да, к лучшему!

Последние слова прозвучали утвердительно, и эта троекратная смена настроений не укрылась от Терентьева, который взглянул на матроса вдруг с любопытством.

Помня о случаях психологических срывов у экипажа в связи с переносом в прошлое, поинтересовался:

— «По жизни»? Какие-то сложности?

— Сложности? Скорей наоборот! Как-то всё одно за другим. И то, что ещё вчера было так…, ну, хреново, сегодня вдруг оборачивается хорошей стороной.

— ???

— Я же должен был дома, в родном городе, служить, в автобате. Но на провода́х так набрались, носились с этими «водительскими», что хрен его знает куда их засунули. В военкомате хоть майор и знакомый, ждать не стали (пока найдут или восстановят), засунули на пересылку. А там «покупатель» быстро всю группу — и на флот.

— Жалеешь?

Матрос снова взялся за машинку, начав подравнивать виски́, словно не расслышав вопроса, продолжил:

— И в этот выход «Петра» в море я должен был остаться на берегу. Мне письмо пришло, а боцман сказал «нужна официальная телеграмма». Потом позвонили «телеграмма пришла», но мы уже начали движение из Кольского залива.

— А что собственно случилось?

— Мать у меня, — дрогнул голосом, — в общем, рак у неё нашли, поздно спохватились, врачи наши….

В голосе матроса о врачах сквозануло целой ненавистью, а затем опять оттаяло неприкрытой надеждой:

— Но ведь сейчас восемьдесят второй!!! Она совсем ещё молодая, и зная заранее диагноз, можно…. Ведь как я грыз себя за «водительские», боцмана костерил…. Да понимаю я (не наивный), что нас всех будут в секрете держать: особисты, КГБ советское. Но не звери же они, пошлют человека предупредить или в медучреждение информируют, медкарту ей рекомендациями перепишут, профилакторий….

«А я? — Подумал Терентьев, — странно это так…. Но если тут будет мой аналог обязательно предупрежу, чтобы к зубам повнимательней был, а то к сорока шести будет одной керамикой жевать. Интересно керамика в Союзе для рядовых граждан сейчас есть»?

— Я всё товарищ капитан 1-го ранга, — матрос орудовал мягкой щёточкой, смахивая стриженные волосы, — закончил. Вас надо одеколоном?

— Нет. Своим потом, — Терентьев встал, непроизвольно полез в карман за деньгами и с улыбкой, — эй, а тут как с тобой…, какой валютой берёшь?

— Да, что вы, товарищ….

— Ладно, ладно, знаю я, что на сигареты стреляешь. Я ж, не курю, но в каюте у себя посмотрю чего-нибудь, подкину. А на счёт матери не переживай, я на контроль возьму.

— Спасибо, товарищ капитан 1-го ранга.

На суше, но всё о том же….

Однажды понял, что вышел из того возраста, когда надо учиться на своих ошибках. И сто́ит получать удовольствие от них, совершая их раз за разом. Просто это моя жизнь, мой образ….

Главнокомандующий Военно-Морским флотом СССР Сергей Георгиевич Горшков сидел у себя в кабинете в штабе ВМФ, разложив на столе два ряда фотографий. На одних был запечатлён скандальный и загадочный «battlecruiser», так называемый «ПВ» — «Пётр Великий» (кормовая часть, шкафут, надстройки, почти полная боковая проекция), на других в тех же ракурсах крейсер «Киров» и чертежи «орланов» последующих проектов. Происхождение фотографий было не совсем простым. По факту — шпионские «ПВ» (со слов начальника разведывательного управления главного штаба ВМФ вице-адмирала Иванова) прошли весьма замысловатый путь. От инициативного стармеха с аргентинского транспортного судна, удачно миновав рыскающих журналистов и агентов разведок (включая и советских, кстати). А всплыли (только подумать!) в Мексике, перекупленные советским военно-морским атташе.