спин, грудных клеток, бедер и кистей рук.

Но самое ужасное, те не были мертвыми. Кожа, натянутая на каркасы костей, истекала кровью, конечности вздрагивали и сокращались, в складках ткани виднелись закаченные глаза и разинутые в крике рты.

Мусорщик сидел в таком живом кресле, всем телом ощущая его бесконечную агонию. Руки и ноги эпиоса держали стиснутые человеческие челюсти, из-под зубов текла его и чужая кровь, голову прижимали к спинке пальцы, вцепившиеся острыми ногтями в затылок, волосы, шею…

Лучше было терпеть собственную боль, чем видеть и чувствовать все это безумие. Он рванулся, понимая, что начинает терять контроль над собой, над своими мыслями, но не мог освободиться даже от охвативших его отчаяния и безысходности.

Из зеркала, превратившегося в коридор, хлопающего окровавленными клочьями плоти, выступила знакомая тощая фигура. Танатос, устроивший в его подсознании праздник смерти, ухмылялся тонкогубым ртом, демонстрируя длинные лошадиные зубы.

– Знал, что тебе понравится.

Он небрежно опрокинул небольшой столик, и Мусорщик увидел, что его крышка сделана из расплющенного лица Гора.

– Они все здесь, – дэймос обвел помещение широким жестом костлявой руки, – твои друзья с помойки. Для каждого нашлось место.

Кандалы-зубы глубже вонзились в запястье целителя, перегрызая вены. Кровь полилась на пол.

– Жаль, твой дружок-серфер сдох. Я бы нарезал из него ремней.

Он наклонился, поднял обугленную голову с тянущимся за ней позвоночником и небрежно бросил ее на колени плененного мастера снов. Позвонки, словно лапы хищной многоножки, впились в его тело, хребет изогнулся по-змеиному, поднимая череп с клочьями сгоревшей плоти. Эпиос узнал искаженные почти до неузнаваемости черты Трерис, посмотрел в ее безумные, белые глаза, горящие слепой ненавистью. В туже секунду оскаленный рот вонзил острые обломки зубов в его шею, выдирая окровавленные куски.

…Кошмар оборвался, для того чтобы продолжиться в реальности.

Миракс открыл глаза, почти с облегчением увидел белые лампы, серые стены, лицо Фариса в маске. И его снова захлестнула боль. Было не важно, что ее причиняет – химическое соединение, скальпель или электрический ток.

– Мастера снов не нужны Александрии, – сверлил барабанные перепонки голос дэймоса. – Вы вне закона. Запрещены на государственном уровне.

Теперь щелочь разъедала его руки. И не было возможности увернуться от ее жгучих языков, облизывающих кожу.

– Вам не позволяют лечить, создавать сновидения, вмешиваться в дела ученых. Для этого есть другие специалисты.

– Замолчи, – выговорил Миракс и едва услышал свой хриплый, сорванный голос.

– Вы что-то сказали, целер? – вежливо склонился над ним Фарис, не дождался ответа и продолжил: – У вас нет школ, учеников, последователей. Вы – никто. Элемент чуждой культуры, навязанной враждебным городом.

Голова раскалывалась, перед глазами плыли багровые пятна, складывающиеся в знакомые, изуродованные лица.

– Те, кого ты лечил, теперь причиняют тебе боль, – ввинтилась в мозг очередная участливая зубодробительно-лицемерная фраза дэймоса. – Так бывает всегда. Это закон. Мы вкладываем себя в других, а они нас убивают.

«Как хорошо, что среди всего этого нет Антэя», – пронеслось в пылающем сознании. Однако эта мысль не принесла успокоения.

Боль стала растушевываться, отдаляться. Миракс, зная, что его вновь утянет в прежний кошмар, попытался уцепиться за реальность… Но ему не дали этого сделать.

Пытка продолжалась.

Ее нельзя было прекратить. Ни словами, ни действиями. Можно было только сломаться. Изменить свою природу.

Кровавое пиршество танатоса длилось, выплескивая все новые и новые видения. И в них так легко было потеряться. Потерять себя. Свои цели, стремления, разум, жизнь. Нет, жизнь бы оставили…

Лишь где-то на самом краю рассудка мерцало понимание того, что его мир снов не заблокирован.

Целителя не отрезали от иной реальности. Ведь здесь шло такое увлекательное действо. Танатос наслаждался, заставляя мастера снов испытать чувство вины, еще более жгучее, чем поток щелочи, и сожаление, режущее глубже скальпеля. Показывал новые жертвы. Тела, напластованные в тонкие ленты и сшитые как попало, устилали коврами пол, чаши из переплетенных друг с другом костей наполнены кровью, в них плавают глазные яблоки с пульсирующими точками зрачков…

На одной из граней бреда перед ним прошел человек, которого он не узнал. Светло-русые волосы откинуты назад с высокого лба, широко расставленные серо-зеленые глаза внимательны и серьезны. Он ничего не сказал, ни о чем не спросил. Даже не посмотрел на эпиоса, нацеленный на что-то далекое и сложное, судя по глубокой складке между светлых бровей. Прошагал мимо и пропал. Растворился в кровавом мороке.

Миракс рванулся обратно в реальность и угодил в новую разновидность боли.

Левый глаз перестал видеть, тело сотрясала дрожь, своих мыслей не было, их заменял голос Фариса. Убеждающий, приказывающий, объясняющий очевидные для дэймоса вещи. Власть – единственное благо, убийство – привилегия сильных, свобода – во вседозволенности…

Трон из живой плоти стал раскаленным, с потолка к целителю тянулись сотни рук – вцепиться, задушить, разорвать…

Танатос смотрел на него и дирижировал новыми и новыми фантасмагориями. Они лезли в щели пола, прорывались сквозь стены… Одна выбралась из багрового коридора-зеркала за спиной дэймоса. Высокий человек с извивающимися бичами в каждой руке. Он быстро шагнул в комнату, огляделся и взмахнул своим оружием.

Создатель кошмаров почуял движение или отследил направление взгляда Миракса, обернулся, но недостаточно быстро. Длинная плеть обвила его шею. Взметнула к потолку худое тело. Костлявые ноги засучили в воздухе, руки уцепились за удавку, яростно срывая ее с себя. Чудовищные химеры, подчиняясь его безмолвному приказу, поползли к захватчику. Щелкая костями, скаля зубы, извиваясь и дергаясь.

Второй бич остановил несколько существ и увяз в окровавленной плоти, вспучивающейся на полу. Дэймос вырвался, упал, мягко приземлился в буро-серую массу. Миракс услышал его тихий смех и в тот же миг почувствовал, что кресло освобождает его. Челюсти разжались, отпуская запястья и голени, хватка пальцев ослабла, сиденье распалось. Целитель рухнул на колени, разбрызгивая свою и чужую кровь. Танатос задействовал все свои силы, чтобы справиться с человеком, ворвавшимся в это пространство.

«Охотник», – мелькнуло в растерзанной памяти неожиданное слово.

Тот еще раз взмахнул плетью, она взвилась в воздух, упала на плечи создателя кошмаров, обвив все тело тонким шнуром, и, сдавив, стала гнуть к земле.

Но и сам воин сновидений был уязвим. Безглазые зубастые морды, в которых уже не было ничего человеческого, впились в его икры, длинные кости пронзили колени острыми спицами.

Дэймос рассмеялся снова, сдирая черную ленту. Охотник, не обращая внимания на боль и льющуюся кровь, вырвал второй бич из оживших фрагментов тел и ударил им, пытаясь освободиться…

Миракс видел его напряженное, оскаленное лицо. И понимал, что не в состоянии помочь.

Целителю не дано победить создателя кошмаров и вряд ли он справится с хищными химерами. Агрессивными, страдающими, больными… последнее слово обожгло его не хуже едкого натра.

На это воздействие ушли оставшиеся силы. Он выложил все, что было, до самого дна… Распавшиеся ткани начали соединяться, срастались кости, кожа затягивала обнаженные мышцы, закрывались разорванные вены. Боль уходила, таяла, больше