Недоставало еще, чтобы сейчас вспыхнул скандал! Турецкий отреагировал резвее, чем, возможно, следовало. Взглядом показал Залесскому на Ирину, а сам аккуратно придержал локоток раздраженной супруги хозяина, заметив и оценив при этом полный нескрываемой иронии взгляд собственной жены.

— Вы позволите, мадам?

— Вам? Позволю, — неожиданно спокойно сказала Валерия, оперлась на его руку и, не оборачиваясь на мужа, пошла к столу.

«Эва! — обратил наконец внимание Турецкий. — А платье-то она успела сменить!»

Теперь на Валерии было длинное черное платье из какой-то тяжелой даже на взгляд материи, однако соблазнительные разрезы, как он отметил, продолжали иметь место.

— Восхитительное платье… — тихо простонал он, склонившись к уху хозяйки.

— Я была уверена, что тебе понравится, — приняла она комплимент как должное.

— М-да-а… — только и оставалось вздохнуть Александру Борисовичу.

Народ стал возвращаться на свои места, рассаживаться.

И тут он прилетел…

«Старики» и молодежь, не успевшая оседлать своих «железных жеребцов», дружно задрали головы.

Дело в том, что с некоторых пор здесь никто не летал, хотя относительно недалеко располагались и гражданский, и военный аэродромы, и известный на всю страну летный испытательный институт со своими многочисленными службами. Раньше в небе этого района было довольно тесно, но после завершения строительства поселка Солнечный Игорю Залесскому удалось выйти на руководство летными службами и «уговорить» их, своими, разумеется, способами, сдвинуть эшелоны движения самолетов немного в сторону. Чтобы те шумом своих моторов не возмущали тишину заповедных мест. Вот поэтому появление нежданного гостя немедленно вызвало общее любопытство. Все без исключения теперь наблюдали за тонущим в пронзительной небесной голубизне, освещенным солнцем, золотисто-красным самолетиком, звук мотора которого звучал все глуше и глуше.

А потом вдруг случилось неожиданное.

Красивый самолетик ринулся к земле, причем казалось, что целью его опасного пике был выбран именно этот поселок с разноцветными крышами домов — красными, зелеными, синими. Наверное, оттуда, сверху, зрелище очень красивое.

И он продолжал лететь, не сворачивая, быстро увеличиваясь в размерах. И вскоре оказался совсем даже и немаленьким. Но все равно он по-прежнему оставался праздничным и ярким. Хотя нарастающий рев его двигателя становился все более тревожным.

А потом от него отделилась черная точка, которая будто отлетела в сторону, и рядом с ней вспыхнул белый купол. Парашют? Это что же? Летчик оставил машину? А она продолжала нестись к земле!..

Турецкий вдруг совершенно холодно и трезво сообразил, что наступает конец света. Ну да, тот самый апокалипсис, о котором говорено столько страшных и неубедительных слов.

Он окинул взглядом поднятые к небу, каменно застывшие лица, услышал могильную тишину, которую продолжал сверлить с нарастающим ревом падающий самолет…

И тут что-то произошло. Все почему-то разом задвигались, заговорили непонятно о чем, словно Бог дал неожиданную передышку. Вскинув лицо, Александр увидел, что самолет изменил курс своего падения и теперь медленно, будто нехотя, уходил за кромку недалекого леса. Вот он скрылся…

Через короткое мгновение за лесом громыхнуло, гулкий удар повторился эхом, а спустя еще полминуты в синеву безоблачного, умиротворенного неба пополз отвратительный, ядовито черный дымный язык…

— Господи, что это было? — звенящим от напряжения голосом спросила Валерия.

— Спортсмены, мать их, развлекаются… — донеслось откуда-то слева.

— Ох и доиграются однажды, блин! — словно бы поддержал осуждающей интонацией другой голос.

Александр выдохнул наконец скопившийся в груди воздух и с непонятным облегчением понял, что способен таки сдержать себя, не сорваться, не выматериться от души, ибо вот и язык будто прилип к гортани. Распух и стал неповоротливым, непослушным, как от безумной жажды.

Он взял свой бокал, наполненный до половины терпким сухим красным вином, слегка покрутил в руке, сделав воронку, отхлебнул немного, подвигал губами, после чего наклонился к Валерии. Сказал хотя и доверительно, но достаточно громко, чтобы услышали и соседи:

— Что это было, хотите знать? А это, милая моя, одна известная старуха со своей косой мимо пролетала. Может, вовремя спохватилась, что ошиблась адресом, такое случается… А может, просто напомнила, что всё на белом свете — суета и томление духа. Как сказал Екклесиаст. Легкий такой намек, понимаете?

И снова за столом воцарилось молчание. Его нарушил Игорь.

— А помнишь, Саш, как мы с тобой хотели после школы в авиационный поступать?

— Ага, но ты в конечном счете остановился на непрестижном тогда финансово-экономическом, а я отправился на юридический в МГУ. И с мечтой об авиации было раз и навсегда покончено. К сожалению.

— Неужто до сих пор жалеешь? — словно обрадовался перемене тягостной темы Игорь.

— Не то чтобы… Наверное, как со всякой мечтой. Сперва жалко, потом привыкаешь, будто и не было… Наверняка ведь и сам не забыл. Это мы с ним, господа, как крупные организаторы и, помимо всего прочего, действительно активные ребята, придумали нечто вроде цикла вечеров-встреч. — Турецкий теперь говорил уже как бы для всех. — Рассуждали о выборе профессии. Тогда, в середине семидесятых, это было модно, да и поощрялось учителями. Много народу у нас в школе перебывало. Но особенно, по-моему, запомнились летчики-испытатели. О них тогда очень много писали. Газеты, книжки выходили, фильмы показывали, героические имена у всех на слуху… Анохин такой, помню, приезжал, Гудков, Щербаков, Гарнаев, который вскоре погиб во Франции, когда тушил у них лесные пожары. Такие же самые, что сегодня у вас тут… Рассказывали много интересного. Вот и заразили неокрепшие для взрослой жизни души. А позже пришло прозрение. В небе-то, наверное, хорошо, да на земле оно как-то понадежнее, так, старина?

— Да, — задумчиво обронил Игорь. — Видимо, время романтики пятидесятых — шестидесятых годов проходило, последний всплеск, если не ошибаюсь, в какой-то мере дал еще БАМ. Строили тогда эту дорогу всем миром, шуму было много, а кончилось все весьма прозаически, но и это в массе своей поняли позже. Вот поэтому, возможно, и в нас сидело уже гораздо больше нормального житейского прагматизма… Мол, романтика романтикой, а кушать каждый день надо. И одеваться красиво. И машину иметь. И многое другое, на что нужны деньги, честно заработанные. А где ты их заработаешь, если трудиться только честно? Вот и бизнесмен, в нынешнем понимании смысла слова, мог быть только на растленном Западе. И предприниматель — это бранное слово, клеймящее проходимца. И тот же экономист, в смысле профессии, был совсем не в почете, как, скажем, сегодня, но ведь и экономики, по большому счету, тогда тоже, в общем-то, не было. В определенном смысле.