Сиратори, голос которого как политического аналитика и комментатора звучал все решительнее, более всего волновала ситуация в Европе — быстрые и впечатляющие успехи Гитлера в Дании и Норвегии (апрель), Голландии и Бельгии (май) и, наконец, во Франции (июнь). В апреле принц Коноэ собирался отправиться с полуофициальной миссией в Москву, Берлин и Рим и взять нашего героя с собой, но это вызвало нервную реакцию МИД и престарелого, но все еще влиятельного «государственного старейшины» князя Сайондзи. Вояж не состоялся. В мае — июне 1940 г. Сиратори говорил и писал в основном о «пределах неучастия» в европейской войне, резко осуждая выжидательную позицию правительства, из-за которой Япония может остаться в стороне от плодов победы, включая колонии поверженных стран. Война с «англо-американо-французской демократией и либерализмом» уже идет на деле, и не надо притворяться, что мы в ней не участвуем, — вот лейтмотив его выступлений. В такой момент великая держава не может быть нейтральной, даже если формально и не находится в состоянии войны. Наступило время действовать, заключать союз с Германией и СССР и идти на юг, в Индокитай и Голландскую Индию. Зорге еще 16 ноября 1939 г. отмечал во «Франкфуртер цайтунг»: «Чем сильнее европейские страны будут заняты сами собой, тем меньше у них будет возможностей вмешиваться в дела Дальнего Востока… Война в Европе вновь предоставляет Японии возможность перейти во внешнеполитическое наступление» (19).

Призыв к коренной перестройке внешней политики был и заявкой на власть, потому что осуществить ее должен был сам Сиратори, которого токийские газетчики окрестили «человеком-бомбой японской дипломатии». Первые полтора месяца полного событий лета 1940 г. он чувствовал, что пришел его личный «золотой шанс». Все понимали, что адмирал Енаи, не расположенный к альянсу с Берлином, — последний из «переходных» премьеров и что уже следующий кабинет сможет осуществить хотя бы часть задуманных реформ. Сиратори поддерживал хорошие отношения с Коноэ, которого единодушно считали наилучшим кандидатом на пост главы нового правительства. Его поддерживали мидовская молодежь и общественное мнение, ему доверяли будущие партнеры по альянсу. В будущем кабинете Сиратори прочили в министры иностранных дел, но судьба отвернулась от него.

Будучи в глубине души консерватором, хотя и проявлявшим интерес к радикальным идеям, Коноэ выбрал Мацуока, однозначно предпочтя человека истэблишмента популярному, но одиозному «возмутителю спокойствия». Мацуока и Сиратори были давними соперниками в борьбе за лидерство в «обновленческих» кругах, поэтому их личные отношения были из рук вон плохими. В вопросе «трудоустройства» главного противника новый министр сделал ловкий ход: назначил его одним из двух советников МИД — должность соответствовавшая статусу бывшего посла, почетная, с подчинением лично министру, но без конкретных прав и обязанностей (и без допуска к секретным документам). Сиратори принял назначение «с полным сознанием того, что значит быть советником при нем (Мацуока. — В.М.) и в таких обстоятельствах», понимая, что с ним министр будет «советоваться» в последнюю очередь (20). Второй советник Сайто Есиэ и вице-министр Охаси Тюити были старыми приятелями Мацуока.

Сиратори не принимал никакого участия в переговорах о заключении Тройственного пакта. Приглашенный 1 сентября вместе с Охаси и Сайто в резиденцию министра для обмена мнениями, он решительно высказался за «пакт четырех». Этого было достаточно, чтобы Мацуока полностью вывел его из процесса принятия решений. Сиратори понадобился только в самый последний момент, когда его попросили отредактировать окончательный английский текст договора. Да-да, для скорости обе стороны предпочли «вражеский» язык.

Тем не менее на официальной фотографии банкета по случаю подписания пакта наш герой стоит в первом ряду с бокалом в руке. Шампанское он пил не зря. Именно Сиратори стал основным японским комментатором Тройственного пакта, причем его оценки заслуживают особого внимания. Если Коноэ и Мацуока видели основную пользу от союза в том, что он должен позволить Японии успешно завершить войну в Китае, нормализовать отношения с СССР, обеспечить экспансию на юг и вывести США из потенциального конфликта на Тихом океане, то Сиратори акцентировал внимание на всемирно-историческом значении договора. Это стало основной темой его многочисленных выступлений в печати и перед публикой.

«Глядя на эпохальные события, происходящие в Европе и Азии, не приходится сомневаться ни в причинах, вызвавших к жизни пакт между Японией, Германией и Италией, ни в долге, который они этим на себя принимают». Главным итогом пакта Сиратори считал то, что он может стать основой глобальных созидательных преобразований, и даже назвал его «договором нового мирового порядка»: «То, что три державы отвергают идеологию индивидуализма и демократии и подходят к человеческому обществу с тоталитарной точки зрения, может в значительной степени прояснить характер того порядка, который создается под их руководством».

Не останавливаясь на военных аспектах союза, которые считал второстепенными, Сиратори стремился четко определить духовные, идеологические и политические основы «нового порядка», нередко в виде афоризмов или формул, что вообще было присуще японской пропаганде. Это и принцип «восьми углов под одной крышей», восходящий к древним текстам синто и обозначавший грядущее единение стран и народов под водительством Японии, и «императорский путь», и «отвержение индивидуализма», и даже «Богу богово, а кесарю кесарево». Правда, последнюю формулу он критикует: «Спасение человека, в силу его человеческой природы, не может быть достигнуто теми методами, которые проповедует нам Писание, проводя границу между боговым и кесаревым, отделяя друг от друга плоть и дух, материю и сознание… Ход мировой политики, основанной на воздании кесарева кесарю, пришел к грубому материализму, позволяющему сильным грабить слабых вопреки заветам Бога человечеству о справедливости и братской любви». Сиратори противопоставлял духовные стремления участников пакта к вечному миру и созданию новой цивилизации материалистическим интенциям атлантистских держав, подчеркивая, что борьба идет не за военное или политическое господство, не за обладание теми или иными территориями, но прежде всего за утверждение нового мировоззрения, «философии завтрашнего дня».

Верховенство Духа над материей, осознание ответственности перед страной и народом, бескомпромиссная готовность к самопожертвованию ради них, забвение мелких эгоистических желаний, отказ от служения «золотому тельцу», иными словами, выбор в пользу «рыцарского духа», а не «протестантской этики» — вот этический идеал «завтрашнего мира». «Несмотря на колоссальные жертвы, понесенные в ходе войны, три победоносные державы постоянно наращивают свою материальную и духовную мощь. Это стало возможным благодаря подлинной силе тех, кто творит, а не разрушает… В новом мире многое из того, что прежде высоко ценилось как делающее эту жизнь достойной существования, может утратить свою ценность, поскольку именно то, чем так гордились силы старого, является источником несправедливости, неразумности, тирании и эксплуатации».

Сиратори не ограничивался морализаторством и подчеркивал трудности, с которыми будет сопряжено утверждение этого идеала во всемирном масштабе. Он называл современность «эпохой борьбы», озаглавив этими словами одну из программных статей, а затем итоговый сборник своих произведений, изданный в апреле 1941 г. Он полон уверенности в окончательной победе держав Тройственного пакта, но нигде не говорит, что она будет скорой и легкой: «С учетом того, что великие исторические перемены, происходящие сейчас на наших глазах, потребуют от многих государств отказа от давно привычных воззрений на мир и жизнь, всеобщее понимание и приятие истинного смысла нового мирового порядка займет немало времени… Этот долгий период потребует настойчивости и напряженных усилий со стороны трех держав, которые будут в полной мере готовы адекватно встретить любой поворот событий».